Фрагменты из жизни Шепард.

Застыв у входа на мостик в тот первый раз, когда «Нормандия» только совершила прыжок через ретранслятор, Шепард невольно задержала дыхание, наблюдая развернувшуюся перед ней сцену. Джокер сидел в кресле пилота, расслабленно откинувшись, кепка с эмблемой Альянса сидела на нём так привычно, будто была частью его самого, и в каждой линии его фигуры чувствовалось колючее раздражение, адресованное только что покинувшему мостик турианцу. Кайден сидел рядом, на месте второго пилота, и явно пытался сгладить углы, но пилот и не думал смягчать формулировки. — Вот гондон, — выдохнул Джокер, даже не поворачивая головы. — Найлус сделал тебе комплимент, и ты его ненавидишь? — в голосе Кайдена слышалась усталая попытка примирить пилота с реальностью. — Ты как в туалет сходишь, про ширинку не забываешь? Это хорошо! — Джокер чуть повернул голову в сторону Кайдена, и Шепард увидела его лицо — мягкие черты, приятные, с небритостью, которая только подчёркивала линию челюсти, и губы, тронутые усмешкой — чуть нахальной, самоуверенной, но чертовски обаятельной. — А я только что пересёк полгалактики и попал в цель размером с булавочную головку, так что это, блядь, великолепно! И потом, от Спектров одни неприятности. Мне не нравится, что он тут. Можешь называть меня параноиком. — Ты параноик, — в голосе Кайдена не было ни капли насмешки, только усталая констатация факта. Джокер перевёл взгляд на вошедшую Шепард, и она поймала себя на том, что с интересом его разглядывает. Просто так, без причины — потому что он был чертовски обаятелен в этот момент, со своим дурацким раздражением на Спектра, с этой лёгкой небрежностью, с какой он только что выдал тираду про туалет и булавочную головку. Острый язык, мгновенная реакция, искры в глазах — она всегда любила людей, у которых есть характер, у которых мнение не заканчивается на «есть, сэр». И когда Андерсон вызвал её по интеркому, она с трудом заставила себя отвернуться и двинуться прочь, унося с собой это странное, тёплое ощущение внутри — будто она только что встретила кого-то, с кем никогда не будет скучно. И это ощущение, вопреки всякой логике, отчаянно хотелось продлить. А потом через некоторое время, в один из вечеров, когда корабль гудел ровным рабочим гулом, она просто зашла на мостик поболтать. Без отчётов, без боевых задач — просто чтобы услышать его очередную язвительную тираду о том, как пресса перевирает детали операции, или о том, что инженеры опять экономят на смазке для его кресла. Джокер сидел в своём кресле, развернувшись к ней вполоборота, и сначала отвечал коротко, с привычной колючей настороженностью — словно ждал подвоха, проверки, намёка на то, что её визит неспроста. А потом, видимо устав от собственных подозрений и её вопросов, он вдруг выдохнул и сам заговорил. Про летную школу, про то, как инструктор дал ему кличку за вечно серьёзную рожу, и как к концу курса этот же инструктор и все остальные преподаватели смотрели на его манёвры с открытым ртом. — Им всем пришлось соснуть у задрота на скрипучих ножках, — сказал он с кривой усмешкой, в которой не было ни капли жалости к себе. — Вот уж на церемонии выпуска я поулыбался. Она сначала засмеялась, оценив картинку, а потом до неё дошло. Скрипучие ножки. Задрот. Он говорил о себе. О своей болезни, о синдроме Вролика, о том, что каждое движение за пределами этого кресла — риск, и что в прошлом веке он бы вообще не выжил. И в этом не было жалобы. Это была гордость. Гордость человека, который пинками проложил себе дорогу на вершину, несмотря на кости, которые могли рассыпаться от неудачного шага. И мир внутри неё перевернулся. Рядом сидел он — Джокер, чьи пальцы порхали над сенсорами с грацией пианиста, чьи саркастичные комментарии стали для неё глотком пресной воды в космической пустоте, чья улыбка заставляла её сердце биться чаще. А в ушах всё ещё звучало это — «соснуть у задрота на скрипучих ножках». Знание о его хрупкости, о том, что каждый его шаг за пределы кресла — это риск и преодоление, легло на её чувства тяжелым, неподъёмным грузом. Что ей теперь делать с этой любовью? Как подойти к человеку, который с таким остервенением доказывает, что он не хуже других, и сказать: «ты мне нравишьсся»? Он же решит, что это жалость. Он же стену выстроит — выше той, что уже вокруг себя возвёл. А она понятия не имела, как быть, как строить отношения с инвалидом, да и возможны ли они вообще, эти отношения, когда одно неловкое движение — и ты сделаешь больно не только морально, но и физически. Чувства, которые она так тщательно прятала за маской командира, вдруг стали тяжёлыми и неудобными. Раньше она могла позволить себе лёгкий флирт в мыслях, могла представить, как они пьют кофе где-нибудь на Цитадели, обмениваясь колкостями. Теперь же любое такое воспоминание натыкалось на стену реальности. Она представляла его костыли, прислонённые к креслу, представляла, с какой осторожностью он, наверное, встаёт, и внутри всё сжималось от непонятной, разрывающей нежности и страха. Страха сделать неловкое движение, сказать не то слово, раздавить своей грубой, боевой энергетикой то хрупкое равновесие, в котором он существовал. И он словно чувствовал эту перемену в ней. Или, может быть, просто всегда был готов к тому моменту, когда кто-то узнает и начнёт смотреть по-другому. Его шутки стали чуть более колючими, забор вокруг кресла пилота — выше. Джокер возводил стены с профессионализмом, достойным лучшего инженера флота. Он не нуждался в жалости, он ненавидел её каждой клеткой своего тела, и эта гордость, такая понятная и такая прекрасная, превращала его крепость в неприступный бастион. Шепард ловила его взгляд иногда — быстрый, изучающий, но стоило ей чуть задержать своё внимание, как он тут же отворачивался к приборам, углубляясь в показатели, которые и так знал наизусть. Как ей подойти к нему? Что сказать? «Привет, я тайно влюблена в тебя с первого взгляда, несмотря ни на что, а может, именно поэтому?» Эта фраза звучала в её голове то пафосно, то жалко. Она боялась, что любой её шаг будет расценён как снисхождение. Что он увидит в её глазах не любопытство и симпатию, а тот самый мерзкий оттенок «ой, бедненький», который презирал больше всего на свете. Ей хотелось прикоснуться к его руке, просто чтобы почувствовать тепло, но мысль о том, что даже это движение может быть опасным, парализовала волю. Она — морпех, прошедшая огонь и воду, боялась причинить боль щелчком. А рядом всегда был Кайден. Спокойный, надёжный, предупредительный Кайден, который смотрел на неё с той самой заботой, от которой не хотелось бежать, а хотелось просто выдохнуть. Он приносил ей кофе, когда она засиживалась в карго-деке, интересовался её самочувствием после миссий, и его биотика, его сила были надёжны и понятны. Он был здоров. С ним было легко представить будущее — простое, человеческое, без постоянного манёвра между чувствами и хрупкостью. И эта лёгкость пугала её не меньше, чем стены Джокера. Потому что выбор Кайдена казался предательством себя. Предательством того электричества, которое пробегало между ней и креслом пилота каждый раз, когда Джокер, разворачивая корабль, бросал через плечо: «Держитесь, командир. Сейчас будет весело». Она часами лежала в своей каюте, глядя в звёздную россыпь за иллюминатором. Мысли путались. Сердце твердило одно, разум — другое, а гордость Джокера молчаливо кричала с другого конца корабля. Может быть, он вообще никогда не думал о ней в этом ключе? Может быть, для него она была просто командиром, удачной мишенью для подколов и гарантом того, что его талант оценят по достоинству? От этой мысли становилось физически больно, где-то под ложечкой, холодно и пусто. И всё же, проходя мимо мостика, она замедляла шаг. Ждала. Ждала какой-то искры, знака, случайной фразы, за которой можно было бы разглядеть что-то большее, чем привычный сарказм. Но Джокер сидел к ней спиной, вжимаясь в кресло чуть глубже, чем обычно, делая вид, что его всецело поглощает стыковочная последовательность с Цитаделью. Его плечи, казалось, несли груз не только военной дисциплины, но и чего-то личного, невысказанного, и от этого зрелища у неё разрывалось сердце. — Командир? — раздалось откуда-то сбоку, заставляя её вздрогнуть. Это был Кайден, возникший из полумрака коридора с планшетом в руках. — Всё в порядке? Выглядите… задумчивой. — Да, лейтенант, — ответила она автоматически, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру в мостике. — Просто… проверяю посты. Кайден понимающе кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, обнадёживающее. — Не буду мешать. Спокойной ночи. Он ушёл, оставив после себя лёгкий запах озона и оружейной смазки. А Шепард всё стояла, разрываясь между долгом и сердцем, между реальностью и надеждой. — Эй, командир! — вдруг донеслось из рубки, громко и по-прежнему язвительно. — Если вы там собираетесь устроить собрание у меня за спиной, может, хотя бы захватите кофе? И, пока вы там стоите, передайте инженерам, что у нас по правому борту лёгкая вибрация на декомпрессии. Пусть проверят. Чувствуя, как сердце ухает в пятки, а потом резко взлетает куда-то в горло, она шагнула у нему ближе. — Тебе чёрный, как всегда? Джокер наконец-то повернулся. В тусклом свете приборов его лицо казалось бледным, а глаза — огромными и тёмными. Он смотрел на неё секунду, две, и в этом взгляде не было ни привычной насмешки, ни колючек. Было что-то другое, такое же хрупкое и пугливое, как и его кости. — Ага, — голос его чуть дрогнул. — И побольше сахара. Жизнь слишком коротка, чтобы пить горькую бурду. Шепард кивнула, чувствуя, как неловкость душит её, но внутри загорается крошечный, отчаянный огонёк. — С сахаром, — повторила она, не в силах отвести взгляд. — Я мигом. И… Джокер? — М? — Вибрацию я проверю. Лично. Он усмехнулся — одними уголками губ, устало и как-то… тепло. — Хорошо. Выходя из мостика, Шепард понимала только одно: всё сложно. Сложно до невозможности, до звона в висках, но когда она в следующий раз понесёт ему этот дурацкий кофе, в её походке не будет ни капли неловкости. Только страх. И надежда. ... Прокручивая в сотый раз одни и те же отчёты по навигации, Джокер даже не сразу понял, что именно видит на боковом экране, куда выведена картинка с внутренних камер «Нормандии». Просто движение, просто два силуэта в грузовом отсеке, куда он заглядывал чисто механически, проверяя, не затеял ли кто-то из экипажа самовольную тренировку в неурочный час. А потом картинка сложилась. Шепард смеялась, запрокинув голову, и этот смех он узнал бы из тысячи — лёгкий, чуть хрипловатый, тот самый, которым она отвечала на его особо удачные подколы про инженеров или про дурацкие протоколы Альянса. Только сейчас она смеялась не ему. Кайден стоял рядом, касаясь её плеча, склонившись к самому её лицу, и в этом жесте было что-то собственническое, интимное, от чего внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. А потом лейтенант наклонился ещё ниже, и их губы встретились. Отворачиваясь от экрана резче, чем следовало, Джокер тут же почувствовал привычную боль в шее — позвонки отозвались противным хрустом, напоминая, что резкие движения не для него. Да чтоб тебя. Он уставился на основную панель, на россыпь звёзд за иллюминатором, на приборы, которые видел уже с закрытыми глазами, — куда угодно, только не на этот чёртов экран. Руки на сенсорах дрогнули, и пришлось с силой сжать пальцы, чтобы унять эту предательскую дрожь. И почему, спрашивается, так больно? Он же сам всё знал. Сам выстроил эти стены, сам отгородился колючками, сам каждым своим словом и взглядом транслировал: «Не подходи, не надо, не жалей, я справлюсь сам». И она не подошла. И не пожалела. И справилась — нашла того, с кем можно просто быть, без этих вечных «осторожно» и «аккуратно», без страха неловким движением сломать то, что и так еле держится. Чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжёлое и горячее, Джокер попытался переключиться на рабочие задачи. Так, калибровка сенсоров, проверка векторов, расчёт следующего прыжка — сто раз делал, можно и на автопилоте. Но перед глазами всё стояла эта картинка: её улыбка, обращённая к Кайдену, его рука на её плече, этот дурацкий поцелуй, который длился, кажется, целую вечность. Он даже не злился на неё. На себя злился. На свою дурацкую гордость, на эти хрупкие кости, на то, что не может быть простым и понятным, как Аленко. На то, что когда она смотрела на него своими зелёными глазами, он вместо того, чтобы шагнуть навстречу, всегда находил повод уткнуться в приборы и сделать вид, что страшно занят. Боялся. Боялся, что в её взгляде однажды прочитает жалость, и тогда всё, тогда он просто рассыплется — не физически, а внутри, до такого состояния, из которого уже не собрать. И вот теперь поздно. Она выбрала. Выбрала того, с кем легко, с кем можно не думать о каждой мелочи, с кем не страшно упасть — потому что Кайден, он сильный, он подхватит. А Джокер... что он может подхватить, если сам еле стоит на этих своих скрипучих ножках? Взгляд снова метнулся к экрану, хотя он приказывал себе не смотреть. Шепард и Кайден уже уходили из грузового отсека, держась за руки, и в том, как она шла рядом с ним, было столько доверия, столько тепла, что захотелось зажмуриться. Или провалиться сквозь палубу прямо сейчас. Руки на сенсорах наконец перестали дрожать. Стало даже легче — когда внутри всё омертвело и отключилось. Зачем ему вообще всё это? Корабль, звёзды, любимая работа — вот его семья, его дом, его женщина. «Нормандия» никогда не посмотрит на него с жалостью, не выберет другого, не разобьёт сердце одним неосторожным движением. — Джокер? Голос за спиной заставил вздрогнуть. Он не слышал, как открылась дверь лифта рубки, не слышал шагов — и от этого стало ещё паршивее. Вечно он уходит в свои мысли с головой, теряя связь с реальностью. — Вам что-то надо, капитан? — сказал он, не оборачиваясь. Голос предательски сел, пришлось откашляться. — Если это снова про вибрацию на правом борту, я уже всё сказал инженерам. — Нет, не про вибрацию, — Шепард подошла ближе и встала сбоку от кресла, почти касаясь рукой подлокотника. — Просто... проведать тебя зашла. Ты весь день тут сидишь, даже на ужин не выходил. — Я на службе, — огрызнулся он, хотя прекрасно знал, что давно уже не служба, а просто тупое сидение перед экранами. — Еда никуда не денется. — Джефф. Она редко называла его по имени. Всегда — Джокер, даже в разговорах с экипажем. И сейчас это имя, произнесённое её голосом, резануло по живому. — Что? — выдохнул он, решаясь наконец повернуть голову и посмотреть на неё. Шепард стояла совсем близко, и в тусклом свете приборов её лицо казалось уставшим и каким-то... виноватым? Нет, показалось. С чего ей быть виноватой? Она ничего не должна ему, никогда ничего не обещала, ни разу не намекнула. Это он сам, дурак, напридумывал себе невесть что. — Всё в порядке? — спросила она тихо. — Ты какой-то... не такой сегодня. — Я всегда не такой, — усмехнулся он, вкладывая в эту усмешку всю свою привычную язвительность. — Таким уродился. Справки есть. — Джокер... — Командир, — перебил он жёстче, чем хотел. — Идите ужинайте. И Кайдена своего захватите, а то он без вас, наверное, совсем заскучает. И замер, поняв, что сказал лишнего. Слишком много личного, слишком много боли в голосе, слишком прозрачный намёк на то, что он видел. Шепард вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное — то ли испуг, то ли догадка. — Откуда ты... — Камеры, — кивнул он на потухший экран. — Я всё вижу. Такая уж у пилота работа — следить за всем, что происходит на корабле. Даже за тем, что происходит в грузовом отсеке в неурочный час. — Джокер, я... — Да ладно, командир, — он постарался улыбнуться как можно беззаботнее, хотя улыбка вышла кривой и натянутой. — Рад за вас. Правда. Аленко — хороший мужик. Надёжный. Не то что некоторые. Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было столько всего, что у него внутри всё переворачивалось. Жалость? Нет, не жалость. Что-то другое. Что-то, на что он не имел права надеяться. — Это не то, что ты думаешь, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — С Кайденом... это просто... — Командир, — перебил он мягко, даже ласково, хотя внутри всё выло от боли. — Не надо мне ничего объяснять. Честно. Идите ужинайте. А мне тут ещё калибровать и калибровать. Постояв ещё мгновение, словно решаясь сказать что-то важное, Шепард просторазвернулась и вышла, оставив после себя лишь саднящее чувство недосказанности и незримый след своего присутствия, который всё ещё отзывался в его груди глухим, томительным теплом. Откидываясь в кресле и глядя на звёзды за иллюминатором, Джокер позволил себе наконец закрыть глаза и просто сидеть так, чувствуя, как медленно отпускает это дурацкое напряжение. Она с Кайденом. Так правильно, так легче, так проще для всех. Для неё — потому что с Кайденом не надо бояться. Для него — потому что теперь можно перестать надеяться и просто жить дальше. Почему же тогда так больно? — Ничего, — сказал он себе под нос, открывая глаза и возвращая руки на сенсоры. — Переживём. Не такое переживали. Вролик не переживали, и это переживём. — Джокер? — голос Шепард снова раздался из динамика интеркома, заставляя сердце пропустить удар. — Я тут подумала... может, принести тебе кофе? С сахаром, как ты любишь? Он смотрел на динамик несколько долгих секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то тёплое и отчаянное. — Неси, — ответил он наконец, позволяя себе маленькую слабость. — И если бутерброд там завалялся, тоже тащи. А то сдохну тут от голода, и некем будет управлять вашей посудиной. Из динамика донесся тихий смех — тот самый, который он так любил. — С бутербродом будет. Жди. — Никуда не денусь, — усмехнулся он в пустоту рубки, чувствуя, как на душе становится чуть теплее. Всё сложно. До звона в висках, до хруста в проклятых позвонках. Но когда она вернётся с этим дурацким кофе, он хотя бы попытается улыбнуться ей по-настоящему. А там — будь что будет.