Фрагменты из жизни Шепард.

Вечерний Президиум Цитадели тонуло в неоновом мареве, отражавшемся в зеркальной глади искусственных озер, пока Гаррус Вакариан пытался освоить зыбкое и чуждое ему искусство светской беседы. Воздух здесь был пропитан запахом дорогих благовоний и стерильной свежестью систем жизнеобеспечения. Сидя за столиком в «Сверхновой», турианец выглядел непривычно скованным, несмотря на расслабленную позу; его броня, обычно казавшаяся продолжением тела, сегодня словно давила на плечи. Его острый взгляд, усиленный визором, в котором то и дело пробегали строчки тактических данных, постоянно возвращался к Шепард. Капитан казалась сегодня особенно отстраненной, призрачной, хотя и мягко улыбалась его отточенным шуткам, пряча усталость за маской вежливости. — Знаешь, я советовался с Джокером перед тем, как пригласить тебя сюда, — признался Гаррус, неловко вертя в когтях бокал с декстро-напитком, чье синеватое сияние бросало блики на его побитый в боях жвалы. — Он сказал, что главное — это уверенность, но при этом посоветовал не забывать, что ты всё ещё та женщина, которая может вырубить крогана одним ударом. Я лишь надеюсь, что этот удар не предназначается моей гордости за неудачный выбор вина. Шепард тихо рассмеялась, глядя в свой стакан, где ледяные кубики таяли в янтарной жидкости, но её мысли были бесконечно далеко отсюда, в холодном вакууме несказанных слов. Она вспомнила тот недавний разговор в баре «Чистилище», когда ритмичная музыка била по ушам, а терпкий алкоголь развязывал языки, обещая ложную близость. Она тогда спросила Джеффа почти шепотом, едва перекрывая грохот басов: «А как же мы?», ища в его глазах хоть какую-то зацепку, искру надежды на нечто большее, чем служебный долг. Но Моро, скованный своей нелепой гордостью и парализующим страхом показаться слабым из-за своей болезни, лишь привычно отшутился. Он выставил между ними стену из колкостей, превращая свою уязвимость в неприступный бастион. — Джокер всегда знает, что сказать, — ответила она, чувствуя, как в груди разливается едкий укол вины перед Гаррусом, который искренне, со всей своей турианской прямотой старался быть идеальным партнером. — Он... он хороший друг. И, возможно, он единственный, кто видит нас насквозь, даже когда мы сами боимся заглянуть в зеркало. В это же время в тихом уголке «Аполло», где освещение было более интимным и приглушенным, Джокер сидел напротив СУЗИ. Искусственный интеллект в своем новом теле, отливающем холодным металлом и безупречной кожей, выглядела эстетически совершенной. Она неустанно анализировала каждое микродвижение Джеффа, который нервно теребил край салфетки, стараясь не встречаться с ней взглядом. СУЗИ задавала вопросы о тонкостях человеческих эмоций, скрупулезно следуя тем советам, которые ранее дала ей сама Шепард, призывая быть «более человечной», более спонтанной, более живой. — Джефф, твой сердечный ритм участился на пятнадцать процентов, а потоотделение увеличилось, — заметила СУЗИ, наклонив голову в сторону с пугающей грацией. — Ты разочарован качеством кухни, уровнем сервиса или моим присутствием, которое не соответствует твоим текущим ожиданиям? — Нет, СУЗИ, всё отлично, просто системы перегрелись, — выдавил он, глядя сквозь неё на панорамное окно, за которым в бесконечном танце пролетали огни аэрокаров. — Просто вспоминаю один разговор. Глупый, нелепый разговор, где я повел себя как последний идиот, решивший, что тишина безопаснее правды. Он до сих пор чувствовал на губах горький вкус того момента, когда мог признаться Шепард во всем, сорвать все печати, но вместо этого собственноручно оттолкнул её. Его гордость кричала, ядовито нашептывая, что капитан заслуживает кого-то целого, кого-то, кто сможет крепко держать её в руках в моменты отчаяния, не боясь сломать собственные хрупкие кости. И теперь, глядя на СУЗИ, он видел лишь искаженное отражение тех советов, что дала ему Шепард. Было больно осознавать, что она словно пыталась пристроить его в надежные, пусть и синтетические руки, прежде чем окончательно уйти к Вакариану, ища утешения там, где нет страха боли. На другом конце станции Гаррус, почувствовав холод в её движениях, накрыл ладонь Шепард своей — горячей и шершавой. — Ты сегодня не здесь, милая, — мягко произнес турианец, используя это личное, интимное прозвище для неё, которое всегда звучало как клятва. — Если ты думаешь о Жнецах, то позволь мне хотя бы на один час стать твоим щитом и отвлечь тебя от тяжкого бремени спасения галактики. Расскажи мне, что заставляет твое сердце биться так тяжело? — Прости, Гаррус, — она подняла на него глаза, стараясь скрыть застилающую их влажную печаль, похожую на туман над озерами Президиума. — Просто иногда кажется, что мы все — лишь актеры в грандиозной трагедии, играющие роли, которые нам навязали обстоятельства, и мы так боимся сойти со сцены. Она знала, что Гаррус любит её — преданно, честно, до последнего вздоха и последнего патрона. Но в глубине души, за каждым выверенным тактическим решением и каждым точным выстрелом, она продолжала слышать знакомую, чуть хромающую походку пилота и его резкий, саркастичный голос. Этот голос был единственным якорем, который заставлял её чувствовать себя просто женщиной, просто человеком по имени Джейн, а не монументальным символом сопротивления, на который молится вся Вселенная. Джефф в этот момент тоже замолчал, окончательно осознавая убийственную иронию ситуации: он сам, подавляя крик, учил Гарруса, как ухаживать за женщиной своей мечты, в то время как Шепард старательно учила СУЗИ, как стать идеальной парой для него. Они сами, кирпич за кирпичом, выстроили этот безупречный лабиринт из благородства и страха, из которого теперь не было иного выхода, кроме как продолжать фальшиво улыбаться тем, кто был рядом, и бережно прятать истинную, невыносимую тоску в самых темных глубинах своих израненных сердец.