Фрагменты из жизни Шепард.

Сны эти приходили не каждую ночь, но всегда внезапно, выдергивая Джейн Шепард из беспамятства тяжелого, похожего на кому отдыха и заставляя сердце колотиться где-то в горле. В них всегда был мальчик. Худенький, с острыми коленками и темными взлохмаченными волосами, он стоял посреди выжженной земли, там, где когда-то, должно быть, был чей-то дом. Во сне Шепард всегда знала — это Земля, знакомая с детства планета, превратившаяся в один огромный пепелище. Мальчик никогда не плакал. Он просто смотрел на неё снизу вверх огромными глазами такого яркого, пронзительно-зеленого цвета, что у неё перехватывало дыхание. Такими же зелеными, как у Джеффа. Просыпалась она всегда одинаково — резко садясь в койке, с чувством липкого, холодного ужаса в груди и именем на губах, которое так и не решалась произнести вслух. Чаквас говорила, что это пост-травматический синдром, что мозг перерабатывает стресс, связанный с войной и гибелью гражданских. Шепард кивала, соглашалась, но в глубине души знала: дело не в войне. Точнее, не только в ней. Мальчик с глазами Джокера не был воспоминанием о ком-то реальном. Он был тем, чего она хотела так отчаянно, что это желание материализовалось в ее сознании, приняв форму ребенка. Ребенка, которого у неё никогда не будет. Ребенка от человека, который никогда не будет её. В рубке управления «Нормандией» пахло озоном и разогретой электроникой — привычный, успокаивающий запах. Джейн застала Джокера на его обычном месте: он полулежал в пилотском кресле, закинув ноги на панель управления — жест, который адмирал Хакетт пришел бы в ужас, но который стал для Шепард символом какой-то щемящей, неправильной, но такой нужной нормальности. Джефф возился с настройками какого-то второстепенного датчика, тихо насвистывая сквозь зубы старую земную мелодию. При её появлении он даже не обернулся, лишь чуть заметная усмешка тронула его губы. — Знаешь, Шепард, — начал он своим обычным, чуть хрипловатым голосом, в котором всегда сквозила ирония, — если ты продолжишь бродить по кораблю в такое время, команда решит, что ты призрак. Ну, знаешь, вечный капитан, обреченный патрулировать коридоры до скончания веков. — Я и есть призрак, забыл? — она подошла ближе, остановившись у него за спиной, глядя на звезды, расчерченные линиями прицелов на голографическом экране. — Мне по статусу положено. Джокер усмехнулся, но его пальцы на долю секунды замерли над сенсорной панелью. Он всегда чувствовал её настроение, каким бы безразличным тоном она ни пыталась его замаскировать. Несколько лет года бок о бок, смерть, воскрешение, еще одна война — это даёт определённую степень близости, о которой они оба предпочитали молчать. — Ну да, ну да, — протянул он. — Скажи лучше, что тебя гложет? Только не говори, что опять переживаешь из-за отчета Хакетта. Ты его уже сто раз переписала. Шепард молчала, глядя, как на обзорном экране проплывает диск какой-то далекой планеты, равнодушный к войне, пожирающей галактику. Как объяснить ему, что она видит во сне их сына? Что её подсознание, уставшее от одиночества и смертельного напряжения, нарисовало идеальную картину — семью, дом, маленького мальчика, который был бы таким же остроумным и язвительным, как его отец, и таким же упрямым, как мать? И что этот сон заканчивается смертью, потому что в реальном мире для этой картины нет места. — Просто устала, Джефф, — наконец сказала она, позволяя себе в редкую минуту слабости назвать его по имени. — Иногда мне кажется, что эта война никогда не кончится. Что мы просто мечемся от одной системы к другой, пытаясь залатать дыры в тонущем корабле. — Эй, — он резко опустил ноги и развернулся в кресле, насколько ему позволяли больные суставы. Синдром Вролика давал о себе знать постоянной болью, о которой он никогда не жаловался, только иногда чуть заметно морщился, садясь за штурвал. — Тонущий корабль — это моя епархия, между прочим. И, если ты забыла, из тонущих кораблей я выбираюсь. Мы выбираемся. — Он внимательно посмотрел на неё, и в его зелёных глазах, таких же ярких, как у мальчика из сна, промелькнуло что-то, от чего у Шепард заныло под ложечкой. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Иди поспи, капитан. Я посторожу. Джейн хотела улыбнуться, но вместо этого отвернулась, чтобы он не увидел выражения её лица. Андерсон, передавая ей командование, как-то обмолвился, что истинный лидер тот, кто может пожертвовать всем. Он не уточнил, что жертвовать придется не только временем, силами и жизнями, но и самой возможностью на простые человеческие радости. На любовь, на семью, на ребенка с отцовскими глазами. Война со Жнецами не оставляла места для будущего, она требовала полного растворения в настоящем, в бесконечной гонке за спасением. И где-то в глубине души Шепард знала, что её мальчик умирает каждую ночь именно потому, что она сама не верит в то, что переживет эту войну. Возвращаясь в каюту, каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Коридоры «Нормандии» в этот час пустовали, лишь мерное гудение двигателей сопровождало её путь, напоминая о том, что корабль жив, дышит, несётся сквозь звёзды к очередной точке на карте, где снова будут стрелять, гореть и умирать. Заперев за собой дверь, Шепард прислонилась к холодной металлической поверхности лбом, позволяя себе ту секундную слабость, которую никогда не позволила бы на людях. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, и она сжала их в кулаки, до побелевших костяшек, заставляя себя успокоиться. В душ заходить не хотелось. Слишком много усилий. Она просто рухнула на койку, даже не сняв форменной куртки, уставившись в темноту подволока. Мысли ворочались тяжело, как камни. Чаквас говорила что-то про циклы сна, про необходимость отдыха для регенерации клеток после всех этих имплантатов, которыми её нашпиговали во время воскрешения. Шепард слушала вполуха, кивала, а сама думала о том, что доктор ошибается. Это не Цербер, не «Лазарь» и не стресс. Это просто она сама. Та её часть, которую она похоронила так глубоко, что думала — никогда не откопает. Глаза закрылись сами собой, и темнота под веками тут же начала обретать очертания. Сначала — запах гари. Не той, что бывает после неправильно проведённой плазменной сварки в инженерном отсеке, а тяжёлый, сладковатый, въедливый — запах горелого пластика и органики. Потом — серое, затянутое дымом небо, сквозь которое не пробивается солнце. И земля под ногами, хрустящая спекшейся коркой. Она стояла на краю воронки, глядя, как мальчик поднимает голову и смотрит на неё. Сегодня он был ближе, чем обычно. Всего в нескольких шагах. Шепард видела каждую складочку его слишком лёгкой для этого холода курточки, взлохмаченные ветром тёмные волосы, тонкую шею. И глаза. Проклятые глаза, которые прожигали в ней дыру, выворачивали наизнанку всё, что она так тщательно прятала за броней командного тона и принятием невозможных решений. — Ты опять пришёл, — сказала она во сне, и голос прозвучал хрипло, по-настоящему. Мальчик не ответил. Он никогда не отвечал. Он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни вопроса, ни мольбы. Только ожидание. Словно он ждал, что она сделает шаг. Подойдёт. Обнимет. Заберёт отсюда, из этого пепла, туда, где тепло и безопасно. Шепард сделала шаг. Ноги не слушались, двигались будто сквозь густой сироп. Ещё шаг. Она уже протянула руку, чтобы коснуться его плеча, вдохнуть запах его волос, почувствовать под пальцами живое тепло. И в этот момент, как всегда, небо расколола вспышка. Она даже не услышала звука — просто увидела, как свет поглощает фигурку мальчика, как его глаза, зелёные-зелёные, расширяются на долю секунды, а потом исчезают, растворяются в белом калении. Земля ушла из-под ног, и её швырнуло в сторону, обожгло жаром, заставило зажмуриться от нестерпимого света. Проснулась она от собственного всхлипа, зажав рот ладонью, чтобы не закричать по-настоящему. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, холодный пот пропитал воротник куртки, прилипая к шее липкой, противной простынёй. В каюте было темно, только красный огонёк аварийного датчика на стене мерно пульсировал, словно вторя бешеному ритму её пульса. Она сидела, сжимаясь в комок, обхватив колени руками, и пыталась унять дрожь. Это всего лишь сон. Всего лишь игра воображения. Мальчика не существует, никогда не существовало. Это просто нейроны, бегущие по замкнутому кругу, просто уставший мозг, который перерабатывает дневные страхи в ночные кошмары. Но тогда почему в груди до сих пор саднит так, будто по живому резанули ножом? Почему она до сих пор чувствует на своих губах его имя, которое не смеет произнести? Имя человека, чьи глаза этот мальчик украл для её снов. Шепард спустила ноги с койки, упёрлась ладонями в край, пытаясь успокоить дыхание. В углу каюты, на столике, стоял рисунок в рамке — «Нормандия», уходящая в прыжок, подаренная Джокером на день рождения, с его корявой подписью в углу: «Самый лучший корабль для самого лучшего капитана». Она тогда долго смеялась, а потом спрятала рамку в ящик, чтобы никто не видел. А позже, ночью, достала и поставила обратно. Чтобы смотрела на неё каждый раз, когда она просыпается в поту от кошмаров. Взгляд упал на рисунок, и в груди снова кольнуло. Те же глаза. Та же зелень, яркая, почти неестественная, полная жизни и той самой иронии, которая помогала ей не сойти с ума все эти годы. Джефф. Человек, который сидит в рубке, не зная, что каждую ночь их будущее умирает в её снах в образе худенького мальчика с зелеными глазами. Она резко поднялась, прошлась по каюте, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Нужно было чем-то заняться, переключиться. Отчёты, рапорты, план следующей миссии — что угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать эти глаза, не прокручивать в голове момент, когда свет поглощает его, а она ничего не может сделать. Снова лечь Шепард не рискнула. Страх перед возвращением в тот кошмар был сильнее усталости. Она поправила куртку, пригладила рукой растрепавшиеся волосы и вышла в коридор, надеясь, что бессмысленное хождение по кораблю поможет утихомирить внутреннюю дрожь. Ноги сами принесли в рубку. Снова. Словно другого места на корабле для неё просто не существовало. Джокер был на месте — там же, где она оставила его пару часов назад. Только сейчас он не возился с датчиками, а просто сидел, глядя на звёзды, и крутил в пальцах старую монетку — земной кредит, который таскал с собой с каких-то незапамятных времён. Услышав шаги, он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — то ли беспокойство, то ли понимание. — Легка на помине, — сказал он негромко, без обычной своей насмешки. — А я тут как раз думал, не сходить ли проверить, как там наш капитан. Не уснула ли случайно в доспехах. — Не уснула, — ответила она, останавливаясь у пульта и проводя пальцем по холодной гладкой поверхности. — Не спится что-то. Джокер посмотрел на нее. Слишком внимательно. Слишком пристально. От этого взгляда хотелось спрятаться, но Шепард заставила себя остаться на месте, выдержать его, не отвести глаза. — Знаешь, Шепард, — наконец произнёс пилот, отворачиваясь к звёздам, — моя бабка, царствие ей небесное, всегда говорила: если тебе снится одно и то же, значит, твоя душа пытается тебе что-то сказать. Ты бы прислушалась. — К душе? — усмехнулась она горько. — Джефф, у солдат нет души. Есть только приказы и долг. — Чушь, — отрезал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала злость. — Не смей так говорить. Ты живая. Самая живая из всех, кого я знаю. И если тебе что-то снится — значит, это заслуживает внимания. Даже если это всего лишь сон. Шепард смотрела на его профиль, освещённый мягким светом приборов, на его руки, сжимающие подлокотники кресла, на линию губ, которую она знала лучше, чем собственную. И в груди снова поднялась знакомая, мучительная волна — та самая, что выплёскивалась по ночам в образе мальчика с зелёными глазами. — А если этот сон говорит мне о том, чего у меня никогда не будет? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Если он просто напоминает мне, что я потеряю всё, что могло бы быть, ещё до того, как это началось? Джокер медленно повернулся к ней. В его глазах была такая боль, что Шепард на мгновение показалось — он всё знает. Всё понимает. Читает её мысли, как открытую книгу. — Тогда, — сказал он, и голос его дрогнул, — тогда, может быть, стоит перестать думать о том, чего не будет, и начать думать о том, что есть прямо сейчас. Пока мы ещё здесь. Пока мы ещё живы. Они смотрели друг на друга в полумраке рубки, и между ними висело всё то, что они никогда не решались сказать. Все те слова, что могли бы изменить всё. И не меняли. Потому что война. Потому что Жнецы. Потому что она — командор Шепард, а он — просто пилот. — Иди спать, — наконец произнёс Джокер, отворачиваясь первым. — Правда. Я посторожу. Если что — разбужу. Шепард кивнула, хотя он уже не мог этого видеть, и медленно направилась к выходу. У самой двери остановилась, обернулась. — Джефф? — М? — Спасибо. За то, что ты есть. Он не ответил. Только рука, лежащая на пульте, чуть заметно дрогнула. Оставшись одна в каюте, Шепард долго сидела на койке, глядя в одну точку. Потом, приняв какое-то решение, достала из-под подушки рисунок — тот самый, с «Нормандией» и корявой подписью. Долго смотрела на неё, поглаживая пальцем край рамки. Сон не приходил. Но она и не ждала. Просто сидела, прижимая фото к груди, и смотрела в темноту, думая о мальчике, который никогда не существовал. О мальчике, который был всем, чего она хотела. И о человеке, который подарил ему свои глаза, даже не зная об этом. Где-то в глубине корабля едва слышно гудели двигатели, унося «Нормандию» сквозь бесконечную череду звёзд к очередной битве. А Шепард всё сидела и смотрела, пока красный огонёк датчика не начал расплываться перед глазами, уступая место новой темноте — без снов, без кошмаров, без мальчика. Впервые за долгое время она уснула спокойно.