Nostalgie

Бессьер медленно присел на деревянную лавку и уставился на огромный разноцветный витраж, украшавший стену собора. Стеклышки переливались в лучах солнца, и вся картина — Богоматерь с Христом на руках — впрямь была неземной, словно вопрошающей страждущих, зачем они пришли сюда? Несколько женщин усердно молились, нестерпимо пахло ладаном, и впервые за недели в груди ничего не тянуло, не рвалось наружу с кровью и всхлипами. Бессьер вдохнул спертый от жары воздух. — Неужели вы думаете, что Бог излечит вас от болезни, предсказанной гадалкой? Жан-Батист повернул голову. Рядом с ним сидела та самая гадалка, пророк его гибели, и странно улыбалась, чуть щурясь от лучей солнца, бивших ей прямо в глаза. Бессьер без всякого удивления кивнул ей в знак приветствия и снова отвернулся. Знать, что она забыла здесь, в сотнях миль от того злосчастного маленького города, не было нужно. — Нет, — просто ответил ей Жан. — Я здесь потому, что становлюсь не одинок там, где все как я. — Они, может быть, вовсе не умирают, — заметила женщина. — Но просят о счастье. И я, — Бессьер вдруг запнулся, выдохнул, — прошу... — Разве есть смысл? — Нет. Тишину прерывали еле слышные молитвы да треск свечей. Жану вдруг почудилось, что Дева Мария мягко улыбнулась ему, но лишь мгновение — и она снова стала недвижима, отчего-то удивленная. Бессьер тихо цыкнул: ночи бессонницы давали о себе знать. — А вы зачем здесь? — поинтересовался Жан, лишь бы не оставаться один на один с витражом. — По семейным делам, — легко отозвалась гадалка. — Золовка родила. — Мои поздравления... — Я знала, что встречу вас здесь, — резко переменила тему женщина, вглядываясь в профиль Бессьера с уверенной предрешенностью. — Не просите о счастливой жизни. Она уготована вам, мой маршал, только примите ее, только не молчите, когда она спросит вас... Жан бросил на нее отсутствующий взгляд. Весь этот бред, полный скрытых смыслов, которые знал, казалось, даже ребенок, были для него ненавистны. Незачем думать, как могло бы быть, незачем жалеть о прошлом — уже не исправишь. Оставалось лишь существовать да жалеть себя в холодном одиночестве болезни. — С моей жизнью, — протянул Бессьер, вставая, — я бы не стал разговаривать. — Мой маршал, — гадалка привстала вместе с ним, — вы столько прошли. Я лишь хочу, чтобы вам заплатили за старания. Жан-Батист не ответил. Он двинулся к выходу, и только тихое "Прощайте", брошенное в спину, звучало громче молитв с колоколами. На улице было душно. Горожане стекались на вечернюю службу, почтительно пригибая головы перед собором. Бессьер остановился, со скупой улыбкой глядя прямо. — За что вы молитесь? — За ваше здоровье, — просто ответил доктор Верн, приветственно кивая. — Вы почти не едите... А я бессилен. — Смерть одного пациента — не беда, — Жан отвел взгляд туда, где ярко-оранжевым горел закат. Опускалась вечерняя тень, помогая дышать. — Сегодня я уезжаю. Стану не вашей проблемой. — Смерть — врачебная ошибка, — согласился доктор. — Но ваша смерть — ошибка человеческая, непростительная... Прохожие шли мимо, то ли не замечая маршала Франции, то ли давно привыкнув к чужим мундирам в родной стране. Бессьер улыбнулся, смотря прямо в глаза человеку, который не смог ему помочь. Было жаль этого отважного мужчину. — Но я прощаю вам ее. *** — Вот инструкции императора. Прочтете по вашем прибытии к новобранцам, — Ланн передвинул конверт на другой край стола, ближе к Бессьеру. — Деньги, полагаю, вы уже получили. Жан сцепил руки в замок, поднес их к подбородку; глаза его бегали по подчиненному, цепляясь за всякие мелочи, не озвученные, но замеченные. Бессьер же смотрел только в пол, борясь с головокружением и вечной тошнотой. — Поскольку вы уезжаете на неопределенный срок по состоянию здоровья, я взял на себя смелость поставить нового командующего вместо вас, — обронил Ланн с прищуром, наблюдая за реакцией на свои слова. Жан-Батист только кивнул. Он медленно взял конверт, смял его в кулаке, выпуская накопившуюся злость. Она больше не обжигала, только плавала где-то в животе бурлящим кипятком, с каждой минутой все больше походя на воду. — Вы очень похудели, — заметил вдруг Ланн тихо. — Скажите: отчего ваша болезнь? Как ни пытался я добиться ответа у императорского зятя, он молчал как рыба. Но ведь... — Жан склонил голову, сверля уверенным взглядом Бессьера. — Это не бывает просто так. — Почему же? Ланн не ответил, сжимая губы в упрямую линию. Он весь напрягся, словно готов был бежать отсюда в любое мгновение, но вместо этого вдруг тяжело вздохнул, прикрывая глаза. Жан-Батист поднял бровь, не зная, чего ожидать. — Потому что я не верю в злой рок. Вы... не заслужили этого. Маршал опустил замок из рук на стол, приковывая к нему и собственный взгляд. Бессьер одним большим усилием оставил себя на месте. Положить руку на чужое плечо, успокоить — как раньше — было невозможным. Конверт в его руках давно превратился в жалкое подобие бумаги. Жан вдруг поднял голову, встречаясь взглядом со своим подчиненным всего на одно мгновение, но что-то в его глазах отдалось болью в измученной груди. — Выздоравливайте, — наконец произнес Ланн. Он знал, что Жан-Батист откланяется по всем правилам и уйдет, стуча каблуками, что за закрытой дверью кабинета послышится ужасный кашель, от которого становилось не по себе. Тогда Ланн встанет, подойдет к двери, потянется к ручке — и не откроет. Отойдет к окну, тяжело дыша. Не знал он того, вернется Бессьер из принудительной ссылки или останется где-то там лежать, побежденный цветами... Что ж, того не ведал и сам Бог. А вечером, вопреки обычаям поздно покидая свое четырехстенное убежище, маршал Ланн найдет на ковре три совсем чистых цветка шиповника рядом с каплями крови. *** — Пей, — Мюрат всунул чашку в руки Жана-Батиста, состроив очень грозное лицо, чтобы неповадно было отказаться. — С ромашкой. Твой любимый. — Спасибо, — мягко произнес Бессьер, делая глоток. Его экипаж готовили к отправке, и томительное ожидание давило на плечи. Инспектировать новобранцев — самое бесполезное занятие, какое только мог дать Наполеон одному из лучших маршалов, но это не тревожило Жана: ему, казалось, все стало безразлично. Иоахим, суетясь, как маленький ураган, что-то быстро бормотал сначала Бессьеру, потом — личному доктору, которого приставил император к своему покорному слуге, и, наконец, Мюрат погрозил лошадям, чтобы те не гнали слишком быстро. — Пиши мне, — приказал Иоахим, вернувшись к Жану. — И спи побольше! Бессьер, слегка улыбнувшись, согласно кивнул. Он отдал пустую чашку другу и повернулся было, чтобы сесть в карету, но Мюрат окликнул его. — Возвращайся быстрее, — серьезно попросил Иоахим. В его глазах блестели слезы. — Здоровым. Он с силой сжал несчастную чашку, шевеля губами, словно хотел сказать что-то еще. Мгновенная жалость к другу накрыла с головой, и Жан, шумно выдохнув, развернулся, чтобы заключить Иоахима в объятия. Неаполитанский король громко всхлипнул ему на ухо. — Передать что-нибудь Ланну? — шепотом спросил он, свободной от чашки рукой с силой хлопнув Бессьера по спине. — Зачем? — охнул Жан. Грудь, беспрестанно тянувшая и до того, протестующе взвыла от удара. — Война ведь. Может, вы больше не увидитесь... — Мюрат хлюпнул носом. — Не думаю, что он будет сожалеть об этом. — Неправда, — буркнул Иоахим, борясь со слезами. — Он твой друг. Бессьер свел брови к переносице, с противной жалостью глядя на Мюрата. Надо быть непрошибаемым оптимистом, чтобы после стольких лет верить в возвращение их дружбы, однако... — Почему ты не сказал мне? — Ланн провел пальцами по белым бинтам на чужой руке, хмуря брови. — Пустяк, — отозвался Жан-Батист. — Нет. Ланн качнул головой, упрямо поджимая губы. Его самого ранили столько раз, что пора была привыкнуть, но ни один из них так и не смог. Пальцы Жана были теплыми, согревали через ткань. — Вечно ты молчишь, когда надо говорить, — проворчал Ланн, убирая руку в мимолетном смущении. — Я скажу в следующий раз, — пообещал Бессьер, касаясь его плеча — проверить, не обиделся ли? Жан только фыркнул, скосил глаза, встречаясь взглядом с другом. — Не верю. Тогда, в кабинете, пусть на одно мгновение, но Ланну было не все равно. Разве сам Бессьер не желал вновь их прежней дружбы, опустившись до униженных извинений? И, может, правда стоит сказать, когда надо говорить... — Было честью служить под его началом, — выдавил Жан-Батист, отворачиваясь. Он знал, что увидит в глазах Мюрата только холодное разочарование. — Я должен ехать. Дверь кареты закрылась с легким хлопком, оставляя за собой поникшего Мюрата и все армейские тревоги. Бессьер, чудом сдержав очередной приступ, уткнулся лбом в окно. Там, куда он ехал, не было удушливой жары, не было битв, страданий — и болезнь начала отступать, медленно, шаг за шагом меняя кровавый кашель на громкие всхрипы, вскоре и их сводя на нет. Через три дня своего отпуска Жан-Батист забылся коротким сном, еще через два — наконец полноценно поел. Привычная болезненная бледность превратилась в розовевший на щеках румянец, головокружение — в легкость. Маршал Бессьер, в очередной раз объезжая солдат, больше не боялся упасть с лошади: руки держали крепко, не было никакой дрожи, и через две недели болезнь почти забылась, ушла, как несмешная шутка, оставляя столь желанный покой. Но долг — смешная вещь — звал обратно, к армии, в бой, на защиту страны, а доктор, посланный императором, все уговаривал остаться, подождать еще немного: уход болезни казался ему несбыточной сказкой, обманом. Через три недели Жан-Батист, попрощавшись с коллегами и солдатами, выехал догонять армию. Стоял летний, тяжелый зной, надвигалась гроза. Несколько раз приложившись затылком об стенку кареты, Бессьер бросил идею немного подремать и стал смотреть в окно, на проносящиеся мимо поля. Наконец было спокойно так же, как всегда. На лугах паслись лошади под присмотром солдат, палатки одна за другой возникали из-за деревьев — лагерь французов, их дом всего на несколько дней, кипел жизнью. Туда-сюда сновали солдаты, впопыхах отдавая честь маршальской карете, повсюду слышались крики, указы и ворчание. Жан улыбнулся, тепло глядя на то, что стало и его жизнью. Вернуться в строй, снова взять шпагу в руки, увериться в своей силе было приятно до щекотавшего в горле честолюбия. Карета медленно остановилась, Бессьер, прежде выдохнув, открыл дверь — и тут же оказался в объятиях снова хныкающего Мюрата. За эти три недели он изменился, совсем неуловимо посерьезнел, и даже письма, что получал от него Жан, были полны нескрытой тревоги, такой странной для Неаполитанского короля. — Ты выглядишь гораздо лучше! — оповестил Иоахим, справляясь со слезами и сжимая плечи Бессьера. — Как я рад! — Я рад не меньше, — Жан улыбнулся, вовсе не кривя душой. — Мы должны выпить! — Мюрат счастливо рассмеялся, но вдруг поморщился, о чем-то вспомнив. — Послушай: завтра будет бой. Ланн просил зайти тебя сразу по приезде, чтобы объяснить... Что бишь?.. Иоахим потер лоб, но воспоминания от этого не вернулись. Бессьер хмыкнул, высвобождаясь из объятий, и пару раз хлопнул друга по плечу. — Я зайду. Где он? Мюрат глазами показал на одну из палаток, нервно дернув бровями. Встреча обещала быть не самой легкой, однако и она не могла омрачить радость от возвращения, потому Жан, доложив о себе через адъютанта, раздвинул полы ткани шатра, погружаясь в прохладный полумрак. — А, маршал Бессьер. Вам лучше? Ланн стоял боком, разглядывая карту, и вовсе не собирался смотреть на вошедшего. Он чуть сгорбился, на лбу залегла неглубокая морщинка, волосы, растрепанные, немного отросли, ложась непослушными кудрями на лицо, руки, облаченные в перчатки, с силой опирались на несчастный стол — все в нем было сосредоточенно, официально. Жан-Батист хотел было ответить, но не смог произнести и звука: изо рта потекла тонкая струйка крови, фигура Ланна пошатнулась, потемнела в глазах. — Молчите? — тем временем фыркнул Жан. — Что ж, ладно. Вот карта ваших позиций, подписанная императором... Грудь разрывало от нестерпимой боли, такой, что в уголках глаз собрались предательские слезы. Бессьер прикусил щеку, стараясь удержать себя в сознании. Хотелось кричать, а вырывались задушенные всхлипы, надо было ухватиться за что-то, удержаться, а оставалось лишь сжать мундир на собственной груди, сверля взглядом сосредоточенный профиль Ланна — последний оплот реальности... — Не смейте сходить с них без моего приказа, слышите? Я не потерплю этого! Ланн повернул голову, оставляя в покое карту, и посмотрел прямо в лицо подчиненному. — Бессьер? Страх в его глазах смешался с темной пеленой, а дальше — только касания, шепот, бесконечная боль, жаром бьющая во все конечности, и мир, переставший существовать на то короткое, ужасно долгое время, что Жан-Батист провел в небытии.