Nostalgie

Упрямый луч света пробился сквозь толстую ткань, упал на лицо маршала и побрел дальше, словно не понял, как здесь оказался. В палатке было душно, слышался скрип стула, тихие разговоры. Бессьер громко выдохнул, не сразу решив, стоит ли просыпаться. Раз никто не тревожил его, можно было поваляться часок-другой... — Жан? Бессьер дернулся, открывая глаза. Над ним склонился встревоженный Мюрат, кудрями щекоча шею, позади виднелся суетящийся доктор Верн, достававший всякие приборы. Жесткая походная кровать впивалась в спину, в груди давило и резало, железный привкус крови неотступно чувствовался на языке, пальцы чуть подрагивали, голова пульсировала, а горло сжималось так, что каждая секунда могла стать началом нового приступа. Жан не пытался подняться: мышцы ныли от боли и слабости, он только напряг глаза, держа мир четким, хотя линии лица Иоахима так и норовили размыться, превращаясь в неясную кашу. — Как вы? — Верн с деловитым видом приник к грудной клетке, вслушиваясь в страшные хрипы и бульканье крови. Прежде чем Бессьер успел наврать о блестящем самочувствии с его губ сорвался предательский короткий стон, предвосхищая потекшую из носа кровь. Мюрат с силой прикусил губу, неспособный хоть как-то помочь. — Как я здесь оказался? — еле слышно спросил Жан, блуждая глазами по ткани шатра. Он чувствовал скорый спазм и всей душой хотел забыть о нем. — Маршал Ланн принес вас сюда, — ответил доктор, отпрянув с хмурым лицом. Он потянулся за платком, вытер тоненькую струйку крови на лице больного. — Маршал... Ланн? Тело пробило дрожью, и Бессьер скрутился от боли, свесился с кровати, выталкивая из себя лепестки вперемешку с кровью. Он с силой зажмурил глаза, смахивая капельки слез, обнял себя за предплечья. Это продолжалось, должно быть, вечность: в голове пульсировало, горло саднило, и безграничная боль лишь нарастала, не давая ни секунды продыху. Было бы смешно захлебнуться собственной кровью... Впрочем, какая разница? — Не забывайте дышать! — послышался сквозь шум нервный голос доктора. Жан, уловив промежуток, с силой втянул в себя воздух и снова зашелся кашлем. Лепестки, как маленькие камни, шлепались на землю под весом крови, кровать тряслась, а почва радостно принимала всю жидкость, впитывая ее до поры до времени. Наконец маршал затих, заметно подрагивая. — Ты... — начал было Мюрат, но прервался, с болью прикрыл глаза. — Что там про Ланна? — прохрипел Бессьер, затаскивая самого себя обратно на кровать. — Он не дал тебе поцеловаться с землей, — тихо ответил Иоахим. — Принес тебя и говорил с тобой... — О чем? — Не знаю. Хотел у тебя спросить, — Мюрат грустно усмехнулся, посерьезнел. — Завтра будет бой. Он не мог оставаться: ничего не готово. Я здесь на правах императорского зятя, но и меня скоро хватятся. Жан сглотнул слюну с металлическим привкусом. Вспомнить слова не получалось; вместо них горело тело там, где касались вовсе не грубо, как должно было быть. Плечи, руки, скулы, лоб — Ланн чуть трясущимися пальцами гладил его кожу, шептал что-то, обдавая горячим дыханием, был так близко, что, казалось, привиделся... — Он, значит, нес меня на руках, как принцессу? — пробормотал Бессьер совсем невпопад. Он потянулся, чтобы дотронуться до Жана в ответ, успокоить — но то было лишь наваждение, и рука его безжизненно упала назад. — Можно и так сказать, — поморщился Иоахим. Не хотелось тратить время на пустые разговоры. — Что с тобой случилось? — Я... Почти излечился. Но все вернулось в тысячу раз сильнее как я приехал сюда. Почему?.. — Ваш "объект любви" находится тут, в армии, — вступил в диалог доктор Верн, до того молчаливо стоявший в стороне. — Потому болезнь вновь проявила себя. Она никуда не уходила, лишь развивалась бессимптомно вдали от него. Вы должны понять, — он помолчал несколько мгновений, — кто есть здесь и кого не было там, в отпуске. — Нет, как можно не знать, кого ты любишь! — взъелся вдруг Мюрат. — Это ужасно! Может, это кто-то из наших? Наполеон, например... Бессьер молчал, устало глядя вверх. Было больно так, что хотелось рыдать, но он держался и вспоминал, вспоминал... — Хотя нет, — продолжил Иоахим тем временем, — Наполеон тебе не подходит. Может, Даву? Доктор Верн бросил на него возмущенный взгляд из-под очков. — А что? Он хоть и зануда, зато весьма надежный человек. Не удивлюсь, если его когда-нибудь полюбят по-романтичному, навсегда... — Ты идиот, — шептал Ланн, сжимая руки в кулаки, и Жан-Батист мысленно согласился с ним. Перед глазами плясали отрывки жизни, вписанные в реальность, воспоминания без даты и времени. Они имели смысл, должны были иметь... — Или Ней, — перечислял Мюрат в запале. — Весьма грандиозная личность! — Я не думаю, что хоть одно из ваших предложений верно, — скептично протянул Верн. — Вот увидишь, после этой атаки они побегут, как маленькие дети, — Ланн радостно улыбнулся, прищурив глаза. — А когда война кончится, я уеду... На юг, к морю. Заведу себе сад. — Не будьте так категоричны. Мои коллеги — самая представительная часть армии, они достойны любви! Бертье, например! С виду неказистый, но ума у него — аж разговаривать с ним страшно! Или... Подожди-ка. — Что? — Верн сложил руки на груди. — Ты знаешь, я вспыльчив, — Ланн отвел взгляд, склоняя голову. — С тобой не так— спокойно, но сегодня... Извини меня. День не задался. — Жан, — серьезно начал Иоахим. — Если тот, кого ты любишь — я... Это весьма приятно, однако я вынужден отказаться. Ты отличный друг... — Это он, — выдохнул Бессьер, широко распахнув глаза. — Это Ланн. Повисла душная тишина. Доктор недоуменно изогнул бровь, а Мюрат прикусил губу, вглядываясь Жана недоверчиво, со странной надеждой. Снова сдавило грудь. В голове было до страшного пусто, только осознание било набатом по вискам, отдаваясь облегчением и болью в потрепанных легких. — Почему ты... понял только сейчас? — Иоахим вдруг скупо улыбнулся. — Потому что я идиот, — выдохнул Жан-Батист, снова скручиваясь на кровати. Новый приступ, сильнее предыдущего, не дал договорить. Чувствуя каждый шип, царапающий его легкие, Бессьер содрогался от кашля, глотая воздух в перерывах, и радовался новым цветкам, один за другим устилающим землю. Он заслужил каждый из них. Мюрат бормотал что-то слащавое, его рука похлопывала Жана по спине, но запах чудовищных духов Неаполитанского короля не мог победить запах крови, прочно обосновавшийся в палатке. — Восемь лет... — выдавил Бессьер дрожащим голосом. — В последний раз я полюбил восемь лет назад. И с тех пор... — Неужели? — воскликнул Иоахим, убирая руку, вскакивая с места. Жан-Батист повернул голову, глядя на дорогого друга. — Ты... — Маршал Мюрат! — раздалось с улицы. — Мне пора, — оповестил Иоахим. По его щекам текли ровные дорожки слез. — Ты должен рассказать ему. После битвы... Я отведу тебя. И только попробуй умереть до этого! Его тяжелые, спешные шаги скрылись на улице. Жан тихо хмыкнул, переворачиваясь на спину. Боль привычно прострелила тело, мышцы не слушались, в голове гулял легкий туман. Нестерпимо хотелось спать. — Рассказать... о чем? — спросил доктор Верн, снова напоминая о себе из угла. Бессьер скосил на него глаза. Этот человек заслужил его доверие, а перед смертью отчего-то хотелось выговориться. — Я так долго любил Ланна, что привык... Привык его любить, перестал придавать этому значение... И не понял. Все как обычно, к кому я могу испытывать чувства? — Жан усмехнулся. — Ни к кому. Ни к кому новому. Лишь к тому, кто и так был во мне. Был всем. — Значит, — Верн смотрел нечитаемо, — болезнь спала, пока вы не осознали?.. — Что могу потерять его. Только я совсем не осознал, шиповник — да. Он всегда понимал лучше меня. Лицо доктора, укутанное в тень, выражало то ли сострадание, то ли недоверие, то ли еще что — от красной дымки, маячившей перед глазами, ничего нельзя было увидеть. Бессьер простонал сквозь сжатые зубы, ощущая, как, сантиметр за сантиметром, цветы пробирались к его горлу все выше, царапая шипами каждую клетку тела. Быть живой клумбой оказалось отвратительно. — Мне жаль, но, месье... — голос Верна звучал приглушенно от сожаления. — Эту ночь вы можете не пережить. Идти сейчас будет равно самоубийству: вы не встанете, надо вылучить момент между приступами... — Я буду спать, — еле слышно прервал его Жан. — Завтра, если судьба будет благосклонна... Я исповедуюсь во всех грехах.

***

Бессьер лежал с закрытыми глазами, отдыхая от очередного приступа. Ночь тянулась бесконечно долго, не отпускала в спасительный сон, умереть — и то не давала, хотя Жан давно смирился с этим. Доктор Верн находился при нем неотступно, разговаривал, рассказывал о себе, удерживая хрупкое сознание маршала, поил его водой и, кажется, чувствовал себя самым бесполезным врачом на свете. Он было предложил Бессьеру напиться для облегчения боли, но рассмеялся сам над собой. Оказалось, что у него были две дочки в Париже, любимая собака и небольшая квартира на верхнем этаже с видом на парк. В университете Верн учился превратно, найдя всех врачей идиотами и занудами, однако взялся за голову, нагнал одногруппников, а в армию лечить пошел потому... Дальше Жан не слушал, провалившись в поверхностный сон, готовый прерваться в любое мгновение. Кто-то касался его волос, медленно промывая их от пудры, снаружи шептались странные голоса, просыпался лагерь, готовился к бою. Легкое одеяло вдруг оказалось на Бессьере, и он с радостью укутался с головой, желая спрятаться от назойливого шума. Не дадут покинуть мир спокойно, право слово. Нестерпимая боль взяла Жана в стальные тиски, не отпускала и стала привычна, не пугая; лишь озноб нарастал все больше, но вскоре забылся и он: где-то в отдалении зазвучали яростные выстрелы пушек. Бессьер недовольно нахмурился просыпаясь. — Срочное донесение! — громыхнуло среди спокойствия палатки. — Тихо! — шикнул доктор Верн на покрытого копотью адъютанта. — Что такое? — От Его Величества Мюрата... — юноша, стараясь отдышаться, уперся руками в колени. — Маршал Ланн... ранен. Верн пораженно замер, покосился на Бессьера, усталыми глазами наблюдавшего за диалогом. — Сильно? — еле слышно спросил Жан, заметно вздрагивая. — В бок. Он потерял много крови, — адъютант пригладил свою растрепавшуюся челку. — Его перевязали, но он без сознания... Врачи дают не больше дня. — Спасибо. Юноша, растерянно повертев головой, откланялся и вышел, оставляя после себя неловкую пустоту. Бессьер стиснул зубы, напрягая нывшие мышцы, чтобы сесть на кровати, с трудом удерживаясь в прямом положении. Перед глазами зашатался мир, руки почти не держали. — Вам нельзя вставать! — отмер доктор Верн, хватая маршала за плечи, не давая ему упасть вперед. — Неужели непонятно? Вы умираете! Жан поднял на него взгляд. В сумраке очки доктора отсвечивали белым, лицо его казалось встревоженным, однако хватка была до того крепка, что вскоре заныли плечи. Он был прав; прав был и шиповник, душивший Бессьера. Что ж, раз надо умереть, то только не так. — Понимаю лучше, чем вы думаете, — ответил Жан, стряхивая с себя чужие руки. — Именно поэтому я должен идти. Я хочу... его увидеть. Желание умирающего — закон... Если для меня еще есть законы. Оперевшись на кровать, Бессьер попробовал встать — и тут же плюхнулся назад, не найдя в себе сил. Верн, молчаливый свидетель сцены, вдруг подлез ему под руку, взваливая маршала на себя. Вместе они поднялись, медленно побрели к выходу. — Спасибо, — пробормотал Жан, стараясь держаться на ногах. Снаружи отчетливо бухали пушки, розовое небо, украшенное пухлыми облачками, было невероятно красиво. Повсюду суетились врачи, носили стонущих раненых, не обращая внимания на маршала, ведомого доктором. Запах крови, привычный военным, витал повсюду. — Я так задолжал вам, — произнес Верн, глядя на землю. — Вы мне как сын, а я... Он не стал продолжать, скорбно нахмурив брови. Бессьер впервые за все это время тепло улыбнулся, чуть прищуриваясь от солнца. Жаль, что судьба свела его с этим человеком лишь в последние минуты. Жаль, и как жестоко... — Вы старше меня всего на пару лет, — смеясь, заметил Жан. — Дело ведь не в возрасте, — тихо проговорил доктор. Он поудобнее перехватил Бессьера за талию: до палатки, куда помещали всех важных раненых, оставалось недалеко. — Вы будете моим последним пациентом. — Что? — Уйду на пенсию. Они остановились, тяжело дыша. Жан отпрянул от доктора, стал, чуть пошатываясь, поглядел на непроходимую крепость — белую ткань палатки. Цветы утихли, чуя что-то важное; вместо них взволновалось сердце, болью отдаваясь в голове, и Бессьер сжал рубашку на груди. — Дальше я сам, — он бросил на Верна виноватый взгляд. — Вы сделали для меня так много... — Скажите маршалу Ланну больше пить, — перебил его доктор, вновь пряча глаза. — И останьтесь живым. Пожалуйста. Жан только кивнул. Не было смысла больше тянуть: смерть свела весь этикет к нулю, и Бессьер нетвердой походкой вошел в палатку. В нос ударил затхлый запах бинтов, стальной — крови, грудь снова пронзило болью от сотни шипов. Ланн лежал на кровати, совсем такой же, что была у Жана-Батиста, прижимал руку к раненому боку и, казалось, спал. Его губы подрагивали, морщинка от сведенных бровей так портила его лицо... Бессьер негромко выдохнул, чувствуя, как заворочались цветы, стремясь выйти из надоевшего тела. Он успел сесть и согнуться прежде чем вывернуть наружу свои легкие, предоставляя всему миру своих бесчисленных белых убийц. Приступ прошел слишком быстро: Жан-Батист шумно вдохнул, обнимая себя, чтобы унять дрожь, пока чужой странно спокойный взгляд бегал по нему из-под прикрытых век. — Шиповник... Могли бы выбрать что-нибудь поромантичнее, — негромко сказал Ланн без намека на улыбку. — Ромашки, например. Я люблю ромашки. Бессьер поднял голову, отчаянно ища в его взгляде ненависть. Но там ее не было, только нечеловеческая усталость, искра боли да непримиримая нежность, которую Жан-Батист не видел слишком давно, которую так желал увидеть вновь. — Я разбудил вас, — обескровленными губами прошептал Бессьер. — Извините. — Я не спал, — хмуро бросил Ланн. — Я ждал... тебя. — он вдруг трогательно поджал губы, вглядываясь в лицо Жана-Батиста. — Без пудры ты так красив... Бессьер вздрогнул. Лишь сейчас он вспомнил, что доктор Верн расплел его волосы, вымыл их, видно, чтобы дать великому маршалу чуть простоты напоследок. — И какой дурак решил, что тебе в ней идет? — пробормотал Жан тихо. Бессьер решил не уточнять ответ: он действительно дурак, да только не из-за пудры. — Молчишь? — Ланн улыбнулся, потерся носом о подушку. — Как всегда. Ясно, что я умираю, мой дорогой маршал, и вы, кажется, тоже. Прекрасное время для разговора. Все же... — Если бы я мог выбирать... — прервал его Жан-Батист, — я бы выбрал ромашки. — Вы... Ланн удивленно замер. Его бледное лицо, ужасно молодое в полумраке, вдруг смягчилось, глаза потеплели, словно много лет назад. Он дернул уголками губ, в мимолетном смущении отвел взгляд, слегка краснея от жара. — Надо же, — выдохнул Жан, несмело улыбаясь. Бессьер, не в силах терпеть вязкую вину в груди, обволакивающую шиповник, сорвался с места, шепча что-то невразумительное. Он встал на колени перед кроватью, сжал руку Ланна, страшно холодную без нужной крови. Сердце билось так сильно, что мешало цветам подступать к горлу; их место заняли слезы, непривычные для маршала. Вся тяжесть мира придавила к земле, вырывая у вечно сдержанного Бессьера позорный всхлип, не сдавленный ничем кроме сплетенного со смертью воздуха. — Я должен был понять, я мог... — У тебя кровь. Жан-Батист замолчал, чувствуя тонкую струйку на уголке своих губ. Успеет ли он объясниться? Ланн вдруг с силой сжал чужую руку в ответ, резко придвинулся ближе и поцеловал его, не брезгуя ни кровью, ни цветами. Отчаянное желание, скрытое в каждом касании губ, било в голову сильнее всякой болезни, жгло больше, чем царапины от шипов, и Бессьер ответил, медленно, дрожа от боли облегчения. Что-то перевернулось в груди, стало чуть легче дышать. Ланн отодвинулся, подождал, пока Бессьер приляжет на свободное место, и с громким вдохом уткнулся ему в шею, свободной рукой перебирая темные волосы на спине. Жан-Батист оставил короткий поцелуй на его щеке, чуть влажной от невидимых до того слез. — Нам вдвоем пришлось ждать восемь лет и умереть, чтобы все понять... — усмехнулся Жан. — Мы не можем называть Мюрата идиотом после такого. — Не можем, — согласился Бессьер тихо. Он прижал Ланна к себе, согревая. — Послушай... О чем ты говорил со мной, когда я упал в обморок? — О всякой чепухе, — фыркнул маршал. — Чепухе, — недоверчиво повторил Жан-Батист. — Да. Я испугался, — буркнул Ланн недовольно. — Умолял тебя остаться со мной, просил прощения, признавался... В общем, чепуха. — он чуть помолчал. — Теперь все кончено, и хорошо. — Разве кончено? — спросил Бессьер отрешенно. — Спи, — отрезал Жан, мазнул губами его шею и закрыл глаза, морщась от боли в ране. — Если мы проснемся живыми, значит мы прощены.