Не главная героиня

      — Хочешь раздеться? Стой, не спускайся вниз, — закрываю глаза. — Залезь мне в сердце. А не в ширинку джинс.       На ломаном русском слова песни со стороны больше похожи на какое-то трудновоспроизводимое темное заклинание из детской сказки.       — Горло душит спирта склянка, — наверное, из всей песни я только и помню хорошо припев. — Ой, вылижи мне душу, нимфоманка-а-а.       Запрокидываю назад голову, продолжая бездумно мычать себе под нос мотив песни. Не думаю, что в ванной комнате есть хоть какая-то шумоизоляция, но раз по стенам не стучат и не кричат, требуя заткнуться, то всё в порядке.       В порядке. Как же.             Это только в фэнтезийных книжках да в манхве жанра «исекай» главный герой сразу понимает, куда, а главное — в кого он попал. Я же, открыв глаза и сонно оглядевшись, перевернулась на другой бок, проваливаясь обратно в болезненно липкий сон, как в кроличью нору. И никто не спешил разбудить меня, чтобы так удобно рассказать об изученном вдоль и поперёк мире. Вот только что-то не припомню, что зачитывалась накануне какой-то книжкой до такой степени, чтобы желать изменить судьбу полюбившегося всем сердцем героя. Да и грузовик меня не сбивал. И мистических голосов в голове тоже как-то не наблюдалось. Так какого, а?       Первым, что я осознанно разглядела, был маленький пузатый телевизор с торчащими в разные стороны длинными антеннами. Такой когда-то стоял у нас на кухне и ловил всего четыре канала. Этот же был поновее и чёрным, а не серым. А ещё стоял на приплюснутой картонной коробке, что было само по себе странным. Над телевизором висели полки с какими-то книгами или кассетами. Кошусь в сторону плотно зашторенного окна. Если судить по ярко-жёлтой полосе, что змеёй тянулась по полу, то сейчас позднее утро или день.       Вторым был запах какого-то гниющего болота. Именно он заставил меня зажать рот и броситься в сторону ванной комнаты. Было нетрудно понять, где что находится, когда комната была и кухней, и гостиной, и спальней. Хорошо, что дверей было всего две, и рядом с одной стояла стойка с зонтиками и обувница.       Рвало меня долго. Обессилев, падаю на холодный кафель, пытаясь отдышаться. Волосы, кожа и одежда пропахли сладковатым запахом протухшего мяса. Омегаверс?       Перекатываюсь на спину, болезненно поморщившись, когда зацепилась волосами за сбитый уголок на одной из плиток. Волосы. Длинные. Светлые. Явно осветленные, раз на ощупь как солома, даже когда грязные.       Полежав ещё с минуту, осторожно сажусь. На мне какой-то комбинезон из плотной ткани. Нашивки какие-то на рукавах. Не сорочка и не платье. Комбинезон. Значит, не фэнтези? Не знаю, радоваться мне или плакать. Тру глаза, по-глупому посмеиваясь. Ситуация дерьмовей не бывает. Конечно, если это всё-таки омегаверс. Все эти истинные пары, Альфы и Омеги, запахи, течки. И я. Бред же.       Стоило только потянуть вверх ворот, как пуговицы сами повыскальзывали из петелек. Легко и просто. Веду плечами, поморщившись от пробежавшего по коже холода. Руки до болезненного тонкие, как у анорексика. Пальцы, как паучьи лапы. Конечно, я мечтала когда-нибудь похудеть, но не до такой же степени. Тру плечи, шею. Грудь. Даже не полноценная единичка, одна сплошная доска. И ребра можно было с легкостью пересчитать. Талия. Одно хорошо, что живот не выпирает. Значит, хоть что-то да ела. А почему на мне нет белья?       — Пиздец какой-то, — заключаю угрюмо, стягивая одну штанину за другой.       Мало того что ноги похожи на какие-то спички, так ещё большой палец короче остальных.       Замечаю торчащую из стены душ-лейку и маленький пластиковый табурет рядом с ванной. Да и как это недоразумение полтора на полтора можно вообще считать полноценной ванной? Но выбирать не приходится. Ползком добираюсь до табурета. Вытягиваю руку, беспомощно хватая воздух. Ладно. Ничего страшного. Это просто временные трудности. Прыскаю от смеха, вспомнив старый мем про Охлобыстина в интерпретации BadComedian.       Оперевшись рукой на бортик ванной, поднимаюсь. Снимаю лейку с держателя. Включаю воду. Струя ледяной воды ударила по ступням. Осталось теперь как-то дотянуться до шампуня и геля для душа. Зажимаю лейку между ног и тянусь за висящей на крючке губкой. Смахиваю ею с полки бутылек шампуня в ванную. Вода как раз стала теплее. Со стоном усаживаюсь обратно на стул, поставив перед этим шампунь на бортик.       Сначала поласкаю рот, сплевывая на кафель. Волосы промываю несколько раз, как и прохожу губкой по коже, хорошенько так разомлев от горячей воды.       От меня больше не воняло, что не могло не радовать. Немного поднакопила сил, чтобы подняться и выключить воду, повесив обратно лейку. В комнату я возвращаюсь с гордо поднятой головой, но с трясущимися ногами. Пришлось закутаться в висящее на двери полотенце.       Оглядываю комнату ещё раз, но уже незамутненным взглядом. Кухня: две с половиной столешницы, раковина, навесной ящик, плита с двумя комфорками и холодильник. Спальня, она же обеденная зона, ведь кухня ничем не ограждена: какой-то тонкий матрас у стены с подушкой и одеялом, телевизор напротив, вместо шкафа прикрученная к стене железная балка, на которой и висят немногочисленная одежда на плечиках. Приглядевшись, замечаю за ними две длинные тумбочки. Полки над телевизором. Окно. Никакого обеденного стола. Голые стены.       И как тут понять, где я оказалась? Засыпала-то я в своей квартире, на своем удобном, хотя и местами продавленном диване, под шум работающего кондиционера. Может, я до сих пор сплю? И всё это плод разыгравшегося и больного воображения? Оно-то у меня ещё с детства было богатым.       Иррациональный страх охватил меня всего на три секунды, и то уже после того, как открыла окно, заглянув за одну из пыльных роллет. Наверное, я ожидала всего что угодно, но не глухую стену напротив. Тяну ручку на себя, впуская в комнату свежий воздух и шум с улицы. Кто-то о чем-то громко разговаривал где-то внизу. Мимо проехал мопед, громко тарахтя явно приваренным на скорую руку глушителем. Завизжала сигнализация. Я и не догадывалась, как в комнате было душно.       Раздвинув в сторону роллеты, повернулась к вешалке. Надо было бы одеться и высушить волосы. Комната при естественном освещении выглядела вполне себе ничего и даже чистенько. Портило картину только мутно-зеленое пятно на матрасе, одеяле и подушке. Но и это дело поправимое. Сдергиваю с вешалки первую попавшуюся футболку и штаны. Из шкафчика достаю привычно белье. Привычно?.. Кошусь на сжатые в ладони розовые хлопковые трусы-шорты, не понимая, откуда взялась уверенность, что белье я найду именно во втором верхнем ящике изогнутой тумбы. Откуда я знаю, что носки лежат в последнем ящике? А сберегательная книжка, как и остальные документы, в верхнем ящике? Документы!       Наскоро натянув футболку и трусы, отбрасываю в сторону полотенце. Чувствую, как задрожали руки. От нервов достаю полностью ящик из тумбы, опускаясь вместе с ним на пол. Сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь успокоить дрожь. Сберегательная книжка — раз. Диплом о законченном среднем образовании — два. Метрика и страховой полис — три. Несколько старых фотографий — четыре. Какие-то чеки и документы о купле-продаже — пять. Сломанный и потертый брелок в форме цыплёнка — шесть. Угу.       Харучиё Акаши.       Ха-ру-чи-ё.       Не Евгения. Даже не Женя, а Харучиё.       Почему мне так знакомо это имя?       Пальцем провожу по пропечатанным знакомо-незнакомым закорючкам, что так легко складывались в слова. Что это за язык? Японский? Да я от силы всего три слова знаю. И в школе изучала английский, в котором я довольно плоха. Впрочем, как и в родном русском. Так почему я понимаю, что тут написано? Из-за того, что попала в тело Харучиё, для которой японский является родным языком? И что ещё досталось мне «по наследству»?       Меня вновь замутило.       Теперь я — Харучиё Акаши. Это у меня ноги-спички, длинные руки с костлявыми пальцами и тело анорексика. А ещё выжженные дешёвой краской волосы.       И навряд ли я когда-нибудь смогу вернуть обратно. Вот только куда? В две тысячи двадцать пятый год? На свою нелюбимую, но хорошо оплачиваемую работу? К родным? К друзьям? Братьев или сестер у меня не было, а родители погибли в автокатастрофе, когда мне было двадцать один. Друзья… По Маньке, наверное, скучать буду, хотя мы и не общались довольно долгое время. По Вовчику. Вот и все друзья. Домашних животных я не держала. Кактус только жалко. Засохнет ведь. И эта мысль вызывает у меня горькую усмешку.       А кто будет скучать по Харучиё? У неё же были родные и друзья. Как иначе? Она же жила, о чём-то мечтала. Любила сама. И была кем-то любимой.       Акаши Харучиё была живым человеком.       Теперь же вместо неё — я.       Убираю документы обратно в ящик, не глядя. У меня ещё будет куча времени, чтобы всё досконально изучить. Теперь же надо поесть. От одной только мысли о еде меня снова замутило. Как вообще в такой ситуации можно есть?       До кухни добираюсь ползком, на коленях, так и не надев штаны. Поднимаюсь, схватившись за столешницу. Странно, что плита, раковина и столешницы были совсем чистыми. Будто кто-то провел на днях генеральную уборку. Холодильник оказался пуст. Однако в морозилке лежало три пачки клубничного щербета и две подложки какого-то мяса. Беру мороженое. Не самая здоровая еда, но выбирать не приходится. С пачкой воюю недолго, разорвав её зубами. Японский сладковатый лёд на палочке ничем не отличался от того, что я покупала постоянно у себя на районе.       Заглядываю в подвесной ящик. Две кружки. Три тарелки. Всё. Под раковиной нахожу набор губок и чистящих средств. В одном из ящиков столешницы нахожу не запечатанную коробку с быстрозапариваемой лапшой. Кастрюлька. Сковородка. Ничего лишнего. Набор каких-то сухих приправ. А чайник где? Какую-либо заварку я тоже не нашла. Не могла ведь Харучиё питаться одной лапшой и мороженым. Или могла?       Облизываю липкие и холодные пальцы, уставившись в одну точку. Нужен план. Или хотя бы жалкие наметки плана, чтобы не сойти с ума. Что теперь?..       Не могу же я лечь спать в надежде, что смогу проснуться у себя дома. Да и было бы куда ещё ложиться.       Решаю первым делом попытаться оттереть с футона пятно. Не матрас — футон. Какое слово интересное. Если хватит сил, то замочить одеяло и подушку. Ещё бы найти место, где можно будет высушить всё это. Кошусь в сторону открытого окна. Сетку бы убрать, и можно было бы перекинуть футон через подоконник. А после и одеяло.       Для начала пойдёт.       Включаю в ванной свет, более внимательно оглядывая комнатку. Ведро со шваброй в углу. Коробка порошка. И никакого зеркала. Переношу в ванную футон вместе с одеялом и подушкой. На черный комбинезон стараюсь лишний раз не смотреть. Вроде бы в подвале стоят стиральные машины и сушилки. Одна стирка стоит пятьсот йен. Если нужен порошок или кондиционер для белья — нужно заплатить ещё сто йен сверху. Ладно, с этим можно будет разобраться и после. Решаю начать с подушки. Хорошо, что она не перьевая, а из синтетики.       Провозилась со стиркой до самого вечера, прерываясь постоянно на отдых. Ну вот почему Харучиё довела своё тело до такого состояния, а? Повелась на очередную диету? Или болеет чем? Я всё больше и больше жалела, что не попала в какой-нибудь романтичный фэнтезийный романчик с рейтингом PG-13. Жила бы в окружении слуг и в ус не дула.       Кое-как растянула ровнехонько футон, чтобы ничего там внутри него не сбилось, на полу, рядом с влажной подушкой и одеялом, возле окна. Кожу на ладонях неприятно стянуло из-за воды и порошка. В комнате заметно стало прохладнее. Подхожу к телевизору. Наверное, надо было сразу узнать сегодняшнюю дату и время, а не возиться со стиркой, но какая теперь разница? Кто меня осудит? Беру в руки маленький пульт, усаживаюсь напротив, оперевшись на стену и подогнув к животу левую ногу.       Ладно. На что там нажимать надо? Зелёная кнопка — вкл, красная — выкл. Цифры от единицы до нуля — это каналы. Стрелка вверх и вниз — звук. Меню — это меню. Всё просто. У меня дома телевизора не было. Хватало ноутбука и старенького планшета, чтобы кино глянуть или какой кинообзор, как и смартфона. Кстати, а где телефон Харучиё?       Кручу головой, пытаясь вспомнить, не видела ли я где нечто, напоминающее телефон. Раз стоит пузатый телевизор, то и сотовый будет громозким? Какими их выпускали-то в две тысячи седьмом году? Две тысячи седьмом?.. Смотрю ошалело на отражение в экране телевизора. Отражение глядит на меня в ответ безумно. Пододвигаюсь ближе, ощупывая осунувшееся и вытянутое лицо. Различаю темные круги под глазами. Прямой нос. Тонкие губы, на уголках которых уродливые, резанные шрамы. Оглаживаю шрамы средними пальцами, натягивая уголки губ в подобии широкой улыбки. Чувствую, как заслезились глаза. Твою мать…       Телевизор я смогла включить, когда на улице стало совсем темно. Перед этим сходила умылась и забрала из холодильника оставшееся мороженое. Меня больше не трясло. Бездумно переключаю каналы, шмыгая носом. Останавливаюсь на канале новостей. Там как раз нижней строкой шёл прогноз погоды по префектурам и время. 23:09. Прекрасно. Диктор, молодая женщина с аккуратным пучком на голове, рассказывала что-то о поднятии цен на бензин. Продолжая удивляться тому, что она говорит, посасываю сладковатый лед. И что мне теперь делать дальше? Ни телефона, ни родных, ни воспоминаний.       — Остановились часы, в полночь не бьют, — начинаю напевать я, уткнувшись лбом в острые колени. — Нет больше друзей, которые лгут. Трагикомедия — выход на бис. Занавес медленно падает вниз. Я не играла, я прожила… Ну что за блядство, а? — последнее уже кричу, отбросив раздосадованно палочку от мороженого в сторону. Ещё и за волосы себя дёргаю, чтобы неповадно было песни распевать, когда ситуация дерьмовей не бывает.       Сука.       Заваливаюсь на бок и переключаю канал в поисках какого-нибудь безумного телешоу. Проваливаюсь в сон неожиданно.       — Ты же умная девочка, Хару, сама всё понимаешь, — от ласкового, чужого голоса внутри меня что-то трепещет. — Такемучи для меня всё. Он научил меня любить, Хару. Показал новый и удивительный мир.       — А как же я? — у Харучиё голос какой-то неживой, надломленный. Будто она неделями или месяцами совсем не разговаривала. — Что теперь будет с нами, Майки? Ведь ты мой…       — Ду-у-у-ра, — смеётся Майки, растягивая гласные, — какая же ты всё-таки дура, Хару, не видишь дальше собственного носа. Ты же с самого детства такая несмышленая. Любовь у меня. Любовь! Самая настоящая.       — А между нами не было любви? Совсем? После всего того, что между нами было? После всего того, что я сделала для тебя?       — А что ты сделала для меня, Хару? Скажи? Эти шрамы на моём лице из-за тебя!       — Ты сам велел мне…       Меня подбрасывает на месте. Сажусь с ужасом, пытаясь отдышаться. Это что такое сейчас было? Будто сама пережила то крошечное чужое воспоминание, ощутив жгучую обиду и стыд.       Майки. Такемучи.       Во сне я не могла чётко разглядеть лица Майки. Но юноша был определённо ниже Акаши на полторы головы. И комбинезон на нем был точно таким же: чёрным и с нашивками на рукавах. Концентрируюсь, пытаясь вспомнить ещё хоть что-то. Было душно. Пахло чем-то сладким. И шум… Рёв моторов? В позднее время у храма Мусаши редко кто ходил, именно поэтому Майки и сделал это место одной из площадок для встреч с бандой. Пытаюсь ухватиться за какую-то промелькнувшую в голове мысль.       Тосва.       Токийская Свастика.       Точно! Я же откуда-то знаю о ней. Знаю и о Майки, у которого настоящее имя — это Манджиро Сано. Знаю и о Такемучи, то есть о Такемичи Ханагаки. Знаю же!..       Блять.       Токийские Мстители.       Блять. Блять. Блять!       Падаю обратно на пол, спрятав лицо в ладонях. Ну вот за что мне всё это? Почему я попала именно в «Токийских Мстителей»? Я и прочитанную мангу с трудом помню, что там говорить про аниме, которое ещё даже не закончено. Недавно только анонсировали четвёртый сезон. Сука. И почему я попала не в Тачибану Хинату? Послала бы Ханагаки на все четыре стороны и зажила бы с Кисаки, как у Христа за пазухой, и проблем не знала.       Тошно. Переворачиваюсь на бок и беру в руку пульт. Нахожу новостной канал. 04:57. Прекрасно. Хочется выпить. И курить. А может, всё и сразу. Никогда вот не курила. Так откуда во мне это желание?       Поднимаюсь медленно, оставляя работать телевизор. Закрываю окно. Слабость, как и тремор в ногах, куда-то исчезли. Но это явно временно. Щупаю футон и одеяло. Всё ещё влажные. Ложиться спать как-то не тянуло. Может, ванную принять? Надо же хоть чем-то занять себя до утра, а там можно будет на улицу выйти и прогуляться по району. В продуктовый магазин зайти в какой-нибудь, не знаю. А может, и вообще доехать до продовольственного рынка, что через четыре станции от дома. Неплохо для начала.       — Между крыши домов, меж дверей тут и там. Я не помню свой дом, мне забылся мой храм, — пою я.       Пусть всё идёт к чёрту. Особенно Манджиро Сано. Ему восемнадцать должно в этом году исполниться, а мозгов, как у балонки, если не меньше. Пусть ебётся, как хочет, но уже без меня. В пизду такую родственную душу. Бегать за ним, как это делала Харучиё, я не собираюсь. Да и какой из меня сталкер? Пусть теперь вон Такемучи и заказывает ему с Филиппин движок для его любименького «Бабу». Как и свечи. И стоит огромные очереди за ограниченной серией тайяки. И с Чёрными Драконами переговоры ведёт. Всё. Хватит. Я теперь сама по себе. И как бы больно это ни было, Манджиро сделал выбор. Как и Харучиё, спрыгнув в реку с моста. А потом ещё раз, чтобы наверняка. Упёртая дурочка. Впрочем, я и сама такая же.