Опасная близость

Склад на окраине промышленной зоны пах точно так же, как и несколько лет назад: старым бетоном, жжёной резиной и пронзительно-острым ароматом изопропилового спирта. Здесь не было пафоса клуба «Монархия Ночи». Здесь была сухая, техническая изнанка бытия. Пхувин стоял над операционным столом, освещённым мощными передвижными лампами. На нём лежал человек, чьё лицо он видел в утренних новостях. Теперь этот человек был лишь «заказом». Пхувин медленно натягивал латексные перчатки. Щелчок резины о запястье отозвался в его голове эхом слов Понда: «Ты лезешь в раны без перчаток». Здесь, на складе, это было невозможно. Здесь перчатки были обязательны — не для защиты пациента, а для того, чтобы не оставить следов на «товаре». — Ты замешкался на две секунды, Пху — голос старшего брата, Кина, прозвучал из тени у инструментального столика. Кин был на пять лет старше, шире в плечах и гораздо циничнее. Он не учился в университетах, он был «полевым» хирургом семьи с четырнадцати лет. Его движения были грубее, но эффективнее. Рядом с ним возилась с системой аспирации (для удаления жидкостей, слизи, гноя, крови и других веществ из организма пациента) младшая сестра, Мина. Ей было всего девятнадцать, но её взгляд уже был таким же выжженным и пустым, как у ветерана морга. — Я проверяю плотность прилегания, — сухо ответил Пхувин, беря в руки скальпель №10. — Ты проверяешь свою совесть, — усмехнулся Кин, подходя ближе. — Мама говорит, ты слишком привык к чистому халату и вежливым пациентам. Твой этот босс... Понд... он ведь не знает, что ты сейчас сделаешь, да? Он думает, ты спасаешь мир. Пхувин промолчал. Он сделал первый надрез — безупречно ровный, глубиной ровно в четыре миллиметра. Кровь выступила тонкой линией, и Мина тут же прижала тампон. — Начинаем извлечение, — произнёс Пхувин механическим голосом. — Почка левая, надпочечник, фрагмент печени. Клиент требует «естественную смерть» от полиорганной недостаточности (одновременное поражение или нарушение функций двух и более органов или систем). Работаем чисто. Следующие три часа превратились в балет из стали и плоти. Пхувин работал как автомат. Его мозг отключил эмпатию, оставив только сухую топографическую анатомию. Он видел не человека, а слои: дерма, подкожно-жировая клетчатка, фасция, мышца. «Семь лет успеха твоего подполья — это статистическая аномалия», — всплыла в голове его собственная фраза. Здесь, на складе, не было аномалий. Здесь была статистика смертности. Он чувствовал, как внутри него растёт холодное отвращение к самому себе. В лазарете клуба он «лечил» шрам Понда, чтобы тот мог жить. Здесь он «разбирал» тело, чтобы кто-то другой мог купить себе лишние пять лет жизни. — Чисто, — выдохнула Мина, аккуратно укладывая извлечённый орган в контейнер с транспортным раствором. — Пху, у тебя рука стала ещё твёрже. Докторская практика идёт на пользу. — Заканчивай зашивать, — Кин бросил иглодержатель на стол. — Мама ждёт в офисе. Ужин готов. Она хочет послушать о твоих успехах в «светском обществе». Офис на втором ярусе склада был отделён от операционной зоны толстым бронированным стеклом. Там, в окружении антикварной мебели, которую Мадам перевозила с собой с места на место, был накрыт стол. Запах дорогого стейка с кровью смешивался с запахом медикаментов, просачивающимся снизу. Мадам сидела во главе стола, потягивая красное вино. Она уже сменила деловой костюм на шёлковый халат, но её взгляд остался таким же стальным. — Садитесь, дети, — она указала на стулья. — Пхувин, ты сегодня превзошёл ожидания. Клиент будет доволен. Такой аккуратности нет даже у лучших хирургов Германии. Пхувин сел, но к еде не прикоснулся. Его мутило. Не от вида крови — к этому он привык. Его мутило от того, насколько буднично они обсуждали «разборку» человека за ужином. — Расскажи мне о Понде, — Мадам изящно отрезала кусок мяса. — Он кажется... одержимым тобой. Он искал тебя весь вечер через своих людей. Даже пытался выйти на наши старые каналы снабжения. Мальчик играет в героя. — Он не играет, — ответил Пхувин, глядя на своё отражение в тёмном вине. — Он просто защищает свои активы. — Активы? — Кин расхохотался, набивая рот едой. — Он смотрит на тебя как на спасательный круг, Пху. Я видел его глаза в клубе. Он думает, что ты его «совесть». Если бы он знал, что ты только что сделал внизу, он бы выблевал свой завтрак. — Он знает, — Пхувин поднял взгляд на брата. — Он знает, кто я. Он видел архивы. Он знает про склад. В комнате повисла тишина. Мадам медленно опустила вилку. Её глаза сузились, превратившись в две холодные щели. — Ты показал ему архивы Семьи? — её голос стал тихим и вибрирующим от скрытой угрозы. — Я показал ему себя, мама. Понд — не обычный инвестор. Он сам прошел через это. Его продали в такой же подвал, когда он был ребёнком. Он понимает код боли лучше, чем кто-либо из вас. — О, как трогательно, — Мадам наклонилась вперёд, оперевшись локтями о стол. — Двое брошенных мальчиков нашли друг друга в грязном клубе. Ты думаешь, это делает вас особенными? Пхувин, ты — моя собственность. Я купила тебя у твоего никчёмного отца, я вложила в твой мозг знания, которые стоят миллионы. Ты не можешь просто «сочувствовать» товару. — Он не товар! — Пхувин резко встал, и стул с грохотом отлетел назад. Кин и Мина замерли. Никто никогда не повышал голос в присутствии Мадам. — Понд — это аномалия, которую вы не смогли просчитать, — продолжал Пхувин, чувствуя, как ярость, копившаяся годами, прорывается наружу. — Вы приучили меня видеть в людях детали. Но Понд научил меня видеть в деталях человека. Семь лет он выживал в мире, который вы построили (речь идёт о всей системе, частью которой является его родители). Он — ваш самый большой провал, потому что он стал свободным. Мадам медленно встала. Она подошла к Пхувину и с размаху влепила ему пощёчину. Звук удара был сухим и резким. Лицо Пхувина дернулось, на щеке мгновенно проступил багровый след, но он даже не моргнул. — Свобода — это галлюцинация для слабых, — прошептала она ему в лицо. — Завтра у нас второй этап заказа. Ты будешь там. А если твой босс сунет нос к этому складу, Кин лично разделает его на запчасти прямо на твоих глазах. Ты меня понял? Пхувин смотрел на неё сверху вниз. В его глазах больше не было того послушного мальчика, который пришёл в этот склад час назад. — Ты не понимаешь, мама. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, потому что у тебя есть скальпель. Но Понд контролирует город, потому что у него есть воля. Он не придет сюда просить. Он придет забирать своё. Кин вскочил, хватаясь за нож на столе, но Мадам жестом остановила его. — Уведите его в гостевую комнату, — приказала она. — Заприте дверь. И забери у него его сумку. Пусть посидит в тишине и подумает, кому он обязан своей жизнью. Когда Пхувина уводили, он обернулся и посмотрел на часы на стене. Прошло только пять часов. Осталось шестьдесят семь. Он знал: Понд уже вскрыл первый слой защиты. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал биение пульса пациента под своими пальцами. Защитная тишина лазарета была разрушена, но на её месте рождалось нечто более страшное — симфония разрушения, которую Понд готовил для этого склада. — Пять часов, Понд, — прошептал Пхувин, когда дверь комнаты закрылась на тяжелый засов. — Ты опаздываешь. Он сел на кровать, сжимая руки в кулаки. Перчатки были сняты, но он всё ещё чувствовал холод стали на пальцах. Он был инструментом, который наконец-то осознал, что у него есть право выбирать руку, которая им владеет. И эта рука сейчас сжимала рукоять пистолета где-то в ночных улицах города, пробираясь к нему сквозь тьму.