Трое на краю тьмы

      Ночь тянулась медленно, как смола. Эроас сидел у костра, подбрасывая в огонь сухие ветки, и краем глаза следил за темнотой, в которую ушел Балдер. Прошло уже полчаса, может, больше. Мальчишка спал, свернувшись калачиком на подстеленном плаще, и его кожа мерцала ровным, спокойным голубым светом – во сне страх отпустил. Тишина давила на уши. Только костер потрескивал, и где-то далеко, за стеной деревьев, все еще ворчало море. Эроас уже начал думать, что Балдер не вернется, когда ветки за спиной шевельнулись. Он обернулся – и едва не вскрикнул. Балдер стоял в двух шагах, бесшумный, как тень. В руках он держал охапку хвороста. – Чего так дергаешься? – усмехнулся он, присаживаясь на корточки и подбрасывая ветки в огонь. – Я же сказал – пройдусь. Дрова искал. Эроас промолчал, но рука снова легла на кинжал. Балдер заметил этот жест, но ничего не сказал – только усмехнулся шире. Огонь вспыхнул ярче, осветив их лица. Эроас смотрел на Балдера и пытался понять, что тот задумал. Но лицо гуля было спокойным, почти расслабленным. Он сидел, грея руки над пламенем, и, кажется, действительно никуда не спешил. – Хорошая ночь, – сказал Балдер. – Тихая. Давно таких не было. – Тихой она была до твоего появления, – ответил Эроас. Балдер хмыкнул, но не обиделся. Наоборот, в его глазах зажегся какой-то странный интерес. – А ты дерзкий, лекарь. Мне это нравится. – Он повернулся, разглядывая Эроаса в упор. – Сколько тебе лет? Двадцать? Двадцать один? – Двадцать один. – А выглядишь на шестнадцать. – Балдер покачал головой. – Драконья кровь, да? Долго живете, медленно стареете. – Допустим. – И что ты делаешь один в лесу, в такую ночь? Путешествуешь? Лечишь людей? – Лечу, – коротко ответил Эроас. – Когда могу. – А когда не можешь? Эроас промолчал. Балдер ждал ответа, но, не дождавшись, пожал плечами. – Ладно, не хочешь – не говори. Я тоже не люблю, когда в душу лезут. Он снова уставился в огонь. Тишина повисла между ними, но теперь она была другой – не напряженной, а почти... уютной? Эроас сам удивился этому ощущению. Сидеть у костра с незнакомцем, от которого пахнет кровью, и чувствовать себя почти спокойно – это было неправильно. – Знаешь, – вдруг сказал Балдер, не поворачивая головы, – а ведь ты пахнешь не только травами. Эроас напрягся. – Да? И чем же? – Чем-то сладким. – Балдер повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. – Пряным. Как будто... не знаю. Как будто ты что-то съел, что в крови теперь бродит. Зрачки Эроаса сузились. Афродизиак. Женщина, которую убил Балдер, могла быть под чем-то. И когда Эроас лизнул ее кровь... – Ты бледнеешь, лекарь, – заметил Балдер. – Что-то не так? – Всё так, – ответил Эроас, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. – Просто устал. – Устал, значит. – Балдер прищурился. – А мне кажется, дело не в усталости. Он поднялся и медленно, очень медленно, шагнул к Эроасу. Тот вскочил, рука метнулась к кинжалу, но Балдер только улыбнулся. – Не бойся. Я же сказал – сытый. Просто интересно стало. Он остановился в шаге от Эроаса, и теперь лекарь чувствовал его запах – железо, пот, дым и что-то еще, дикое, звериное. И внизу живота вдруг разлилось странное тепло. – Ты дрожишь, – тихо сказал Балдер. – От холода? Или от чего-то другого? Эроас стиснул зубы. Тело предательски реагировало – сердце колотилось, дыхание сбивалось, и это было неправильно, совершенно неправильно. – Отойди, – выдавил он. – А если не отойду? Балдер смотрел на него сверху вниз, и в его глазах горел тот самый хищный огонь. Но это был не голод – что-то другое. Интерес. Любопытство. Желание поиграть. Эроас понимал, что сейчас решится что-то важное. Что если он отступит, Балдер потеряет к нему интерес. А если нет... Он не отступил. Вместо этого он шагнул вперед – сам, вопреки всем инстинктам самосохранения – и положил руку на грудь Балдера, прямо туда, где на рубахе темнело самое большое пятно крови. Палец скользнул по влажной ткани, оставляя светлую полосу. Эроас смотрел Балдеру в глаза и видел, как в них что-то меняется – удивление, смешанное с чем-то еще. – Ты... – начал Балдер, но Эроас не дал ему договорить. – А вы очень интересный, – сказал он, и голос его звучал низко, почти интимно. – Мистер... как вас там? Столтенберг? Балдер замер. А потом вдруг рассмеялся – тихо, утробно, но в этом смехе не было насмешки. – Смелый мальчик, – сказал он. – Очень смелый. Это может плохо кончиться. – Может, – согласился Эроас. – А может, и хорошо. Он провел пальцем по щеке Балдера, останавливаясь на шраме, который пересекал скулу. Под пальцами кожа была горячей, живой. Балдер перехватил его руку, но не оттолкнул – просто держал, глядя в глаза. – Ты понимаешь, что делаешь? – спросил он. Голос его сел, стал хриплым. – Нет, – честно ответил Эроас. – Но мне кажется, это не важно. И это была правда. Голова кружилась, кровь стучала в висках, и все мысли путались. Он знал, что это афродизиак, знал, что теряет контроль, но остановиться не мог. Да и не хотел. Балдер шагнул вперед, и теперь они стояли вплотную. Эроас чувствовал жар его тела даже сквозь одежду. – Ты не пожалеешь? – шепнул Балдер, наклоняясь к самому уху. – Уже поздно, – выдохнул Эроас. И тогда Балдер поцеловал его. *** Мальчишка проснулся от странных звуков. Сначала он не понял, где находится, – темнота, запах дыма, мокрая одежда. Потом вспомнил: лес, костер, тот страшный человек в крови. И Эроас, который его спас. Звуки доносились оттуда, где горел костер. Мальчишка повернул голову, щуря свои почти слепые глаза. Свет котера плясал на двух силуэтах – они стояли близко-близко, почти сливаясь в один. Мальчишка не понимал, что происходит. Он слышал тяжелое дыхание, тихие стоны, и от этих звуков внутри разрастался холодный, липкий страх. Он хотел позвать Эроаса, но язык не слушался. Хотел закрыть глаза – но не мог оторваться от этого страшного, непонятного зрелища. Силуэты двигались, сплетались, и мальчишка вдруг понял, что один из них – Эроас. Тот самый, который говорил с ним мягко, который спас его от моря. А второй – чужой. Страшный. Кровавый. Мальчишка зажмурился и зажал уши руками. Он не хотел этого слышать. Не хотел знать, что происходит там, у костра. Но звуки все равно пробивались сквозь пальцы. И тогда он заплакал – тихо, беззвучно, чтобы не привлекать внимания. Слезы текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой, и тело светилось голубым – ярко, отчаянно, как маяк в ночи. *** Эроас не помнил, как это закончилось. Он пришел в себя от холода. Лежал на земле, на подстилке из мха и старого плаща, и все тело ломило. Голова гудела, во рту был привкус крови и пепла. Рядом, опершись спиной о дерево, сидел Балдер. Он смотрел на догорающий костер и, кажется, о чем-то думал. – Очнулся? – спросил он, не поворачивая головы. Эроас попытался сесть и застонал от боли. Ноги... что-то было не так с ногами. Он опустил взгляд и увидел, что они лежат неестественно, сломанные. – Что... – начал он, и голос сорвался. – Прости, – сказал Балдер ровно. – Я случайно сломал тебе там кое-что. Эроас уставился на него, не веря своим ушам. Случайно? Сломал? Как можно сломать ноги случайно? Балдер наконец повернулся. В свете угасающего костра его лицо казалось спокойным, почти безмятежным. – Ты был очень... возбужден. И я немного увлекся. Бывает. Эроас хотел ответить, но в этот момент из-за дерева донесся тихий всхлип. Он повернул голову и увидел мальчишку. Тот сидел, сжавшись в комок, и смотрел на них пустыми, невидящими глазами. Его лицо было мокрым от слез. – Ты... – начал Эроас, но мальчишка вдруг подполз ближе и прижался к его боку, обхватив руками. Он дрожал. Дрожал так сильно, что Эроас чувствовал эту дрожь всем телом. – Всё хорошо, – прошептал он, сам не зная, зачем лжет. – Всё хорошо. Но мальчишка только сильнее прижался к нему и заплакал в голос – громко, отчаянно, навзрыд. Балдер смотрел на них со странным выражением – не злым, не насмешливым, а скорее задумчивым. Потом поднялся, подошел к Эроасу и, не спрашивая, взял его на руки. – Что ты делаешь? – выдохнул Эроас. – Не хочу тащить тебя волоком, – ответил Балдер. – Утром пойдем в деревню. А пока отдыхай. Он перенес его под дерево, поближе к костру, и бросил сверху свою куртку. – Мальчишку тоже забирай, – кивнул он на медузенка. – А то сдохнет от страха раньше, чем я его съем. Эроас прижал к себе дрожащего мальчишку и закрыл глаза. Голова кружилась, ноги болели, и внутри было пусто – так пусто, как не было никогда. Он не знал, что будет утром. Не знал, выживут ли они. Но одно он понял точно: этой ночью что-то сломалось. Не только ноги. Что-то важное, внутри. И это уже не починить.