Пламя наследия

Дождь все еще барабанил по крыше, когда мотоцикл Данте остановился у старого двухэтажного здания. Беатрис, продрогшая до костей, подняла глаза и увидела неоновую вывеску, мигающую в ночной темноте: Devil May Cry Свет пульсировал багровыми и синими всполохами, отражаясь в лужах на асфальте, и девочке показалось на мгновение, что вывеска дышит. Как живое существо. Как сердце, бьющееся в такт чему-то древнему и опасному. Как маяк в океане тьмы, который она пересекала последние несколько часов. Капли дождя стекали по неоновым трубкам, срывались вниз и разбивались о мокрый асфальт миллионами сверкающих осколков. Беатрис смотрела на эту игру света и воды и чувствовала, как холод понемногу отпускает сведенные судорогой мышцы. — Приехали, — сказал Данте, заглушив мотор. Тишина после рева двигателя показалась оглушительной. Только дождь — ровный, бесконечный, обволакивающий — продолжал свою монотонную песню. Он слез первым и протянул руку, чтобы помочь ей. Беатрис замерла на секунду, не привыкшая к тому, что кто-то предлагает помощь просто так, без условия, без подвоха. В приюте любое доброе слово имело цену, любой жест заботы оборачивался списком обязанностей. Но рука была теплой, а дождь — холодным. Она приняла помощь. Ее босые ноги коснулись мокрого асфальта, и она поежилась — холод пробежал от пальцев вверх по лодыжкам, заставив кожу покрыться мурашками. Данте заметил это, нахмурился и, не говоря ни слова, подхватил ее на руки. Беатрис дернулась от неожиданности, но он уже нес ее к двери, прижимая к себе так, чтобы укрыть от дождя своим телом. От его груди исходило тепло, и сквозь промокшую рубашку она чувствовала, как ровно и спокойно бьется его сердце. — Я сама могу идти, — пробормотала она, но в голосе не было уверенности. — Можешь, — согласился Данте, толкая дверь плечом. Старая древесина жалобно скрипнула, уступая напору. — Но не босиком. У меня и так тут бардак, не хватало еще, чтобы ты простудилась и умерла в первый же день. Будут проблемы с отчетностью. Беатрис не поняла шутку, но почувствовала, что это шутка. В приюте шутили редко, и обычно шутки были злыми. Эта была… Странной. Не злой. Почти теплой, как его руки, которые все еще держали ее. Внутри было тепло и сухо. И очень, очень необычно. Беатрис замерла на пороге, забыв, что ее все еще держат на руках. Она ожидала чего-то другого. Может быть, казенных стен, как в приюте, выкрашенных унылой зеленой краской. Может быть, строгих кроватей с жесткими матрасами и длинных коридоров, где эхо шагов звучит как приговор. Здесь было иначе. Большая комната с высоким потолком тонула в полумраке, который разгонял только тусклый свет единственной лампы под потертым абажуром. Бильярдный стол посередине, заваленный какими-то бумагами и коробками из-под пиццы, отбрасывал длинную причудливую тень на вытертый паркет. Старый кожаный диван — потертый, с просевшими подушками, но выглядящий уютно, как старый пес, — манил провалиться в его объятия. На стенах — оружие. Мечи с вычурными гардами и тускло мерцающими лезвиями. Пистолеты, развешанные парами, словно в кобурах невидимого стрелка. Что-то, что она не могла опознать — то ли обломки демонических доспехов, то ли части древних механизмов. В углу — музыкальный автомат с круглыми, как луна, динамиками, но он не работал, судя по толстому слою пыли на стекле. Повсюду стопки пиццы, пустые бутылки из-под чего-то с этикетками на незнакомом языке, разбросанные журналы с женщинами в блестящих нарядах. Воздух пах пылью, старым деревом, порохом и чем-то еще — сладковатым, терпким, неуловимым. Запах свободы. Запах мужской берлоги, где никто не диктует правил. Это было не похоже на дом. Это было похоже на логово. Чью-то личную, обжитую, настоящую берлогу, где каждая вещь лежала там, где упала, и никого это не волновало. Данте опустил ее на пол. Его ботинки гулко стукнули по деревянному полу, и звук разнесся под высоким потолком, отразившись от стен многократным эхом. Он стянул промокшее пальто — тяжелая красная ткань упала на спинку стула с мокрым шлепком, — затем стащил через голову рубашку, даже не смущаясь, и кинул ее туда же. Мокрая ткань прилипла к телу, обрисовывая рельеф мышц, прежде чем он стянул ее окончательно. Беатрис отвернулась, уставившись в пол. Она не знала, куда смотреть. В приюте такого не было — взрослые всегда были одеты, всегда на расстоянии, всегда чужие. — Сиди здесь, — сказал Данте, роясь в каком-то шкафу. Древесина скрипела, что-то падало с грохотом, слышалась приглушенная ругань. — Ага, вот… Он бросил ей большое махровое полотенце — темно-синее, с выцветшими краями, — которое едва не накрыло ее с головой, а следом — старую футболку. Черную, с выцветшим логотипом какой-то рок-группы. От футболки пахло потом, порохом и тем самым неуловимым запахом, который, как она теперь поняла, был просто запахом этого места. — Ванная там, — он махнул рукой в сторону двери с облупившейся белой краской. — Горячая вода есть, если повезет. Смой с себя эту грязь, а то на тебя смотреть страшно. Беатрис сжала футболку в руках. Ткань была мягкой, выстиранной много раз, истрепавшейся на ощупь до состояния почти бархатистости. Не казенное жесткое белье из приюта, пахнущее хлоркой и чужим горем. Домашнее. Настоящее. Она не двинулась с места. Данте уже возился с каким-то агрегатом на кухне, спиной к ней, и, кажется, даже не смотрел в ее сторону. Слышалось позвякивание посуды, шипение газа, чертыхания. Он просто… Не обращал внимания. Не ждал от нее ничего. Не требовал. Это было так непривычно, что Беатрис растерялась. — Там полотенца в шкафчике, — добавил он, не оборачиваясь. — Если что — кричи. Хотя я все равно не услышу, у меня вода громкая. И снова эта странная шутка. Беззлобная. Без подтекста. Беатрис шагнула в ванную и закрыла за собой дверь. Ванная комната оказалась маленькой, тесной, с пожелтевшей от времени плиткой и зеркалом в трещинах. Но здесь было чисто — насколько вообще может быть чисто в мужском логове. На полочке стояли пузырьки с шампунем, с которого давно стерлись этикетки, бритвенный станок и чья-то забытая расческа с выпавшими зубьями. Горячая вода оказалась настоящим чудом. Она стояла под душем, чувствуя, как тепло пробирается в каждую замерзшую клеточку тела, как расслабляются мышцы, сведенные судорогой страха и холода, и впервые за много часов… Она расслабилась. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Пар поднимался к потолку, заволакивая все белой пеленой, и в этом тумане можно было спрятаться от всего мира. Вода смывала грязь, кровь — чужую и свою, — и пепел, который, казалось, въелся в кожу, забился в каждую пору. Она смотрела, как серая вода уходит в слив, закручиваясь маленьким водоворотом, и думала. Что это за место? Кто этот человек? Почему он привез меня сюда? Что он хочет взамен? В приюте ничто не давалось просто так. За тарелку супа нужно было хорошо себя вести. За теплую кровать — молчать и не жаловаться. За защиту — быть удобной, незаметной, благодарной. Что потребует он? Беатрис не знала ответа. Но почему-то, стоя под горячей водой, слушая, как капли стучат по кафельному полу, она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется бежать. Не хочется прятаться. Не хочется готовиться к удару. Это пугало ее больше всего. Она вышла из ванной через полчаса, закутанная в огромную футболку, которая доставала ей почти до колен. Рукава пришлось закатать раз пять — они все равно сползали, закрывая ладони. Волосы, все еще мокрые, тяжелыми белоснежными прядями разметались по плечам, оставляя на футболке темные влажные следы. От нее самой теперь пахло чужим шампунем — чем-то мятным и свежим. Она брела по коридору босиком, чувствуя ступнями каждую неровность старого деревянного пола, каждую щербинку, каждый сучок. В приюте полы были казенными, идеально ровными, покрытые линолеумом, который пах резиной и никогда не бывал теплым. Здесь пол пах деревом и временем. Данте стоял у стола и сосредоточенно смотрел на сковороду, из которой валил черный дым. Рядом горела конфорка. Еще одна. Кажется, он пытался готовить. На кухонном столе царил хаос — рассыпанная соль, разбитое яйцо, стекающее на пол желтой тягучей лужицей, перевернутая бутылка с маслом. — Черт, — сказал он без эмоций, глядя, как яичница превращается в уголь. Языки пламени лизнули сковороду, и он невозмутимо снял ее с огня. — Это карамелизированный хлеб. Новый рецепт. Беатрис замерла в дверях кухни. А потом почти улыбнулась. Уголки губ дрогнули, на щеках появился слабый румянец — она поймала себя на том, что ей смешно. Впервые за долгое время одиночества. Она быстро спрятала улыбку, опустив голову и уткнувшись взглядом в свои босые пальцы на полу. Данте обернулся, увидел ее, перевел взгляд на сковороду, потом снова на нее. — Ладно, — признал он, и в голосе проскользнули нотки капитуляции. — Я сжег яйца. Бывает. Он уже собрался выкинуть сковороду в раковину, но Беатрис вдруг шагнула вперед. — Можно я попробую? Он удивленно поднял бровь — одну, и это выглядело почти комично, — но без слов протянул ей сковороду. Рукоять была горячей, и Беатрис перехватила ее через край футболки, защищая ладони. Быстро сполоснула под струей воды — пар ударил в лицо, заставив зажмуриться — поставила на плиту. В холодильнике нашлись еще яйца — она действовала быстро, привычно, руки сами знали, что делать. Масло шипело, растекаясь по сковороде янтарной лужицей. Яйца падали в эту лужицу, белок схватывался на глазах, становясь матово-белым по краям и прозрачным в середине. В приюте их учили готовить. Не потому что заботились, а потому что старшие дети должны были помогать на кухне. Но сейчас этот навык пригодился. Через несколько минут перед Данте стояла тарелка с нормальной яичницей — золотистой, с поджаристыми краями, и поджаренным хлебом, который она нашла в хлебнице и подсушила на сухой сковороде. Он посмотрел на еду, потом на нее. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? — Полезный навык, — сказал он с искренней интонацией. — Ты это… Присаживайся. Ешь. Они сидели за столом напротив друг друга. Деревянная столешница была старой, исцарапанной, с темными кругами от горячих чашек и пятнами, которых уже никогда не отмыть. Данте ел быстро, почти не жуя, периодически поглядывая на нее поверх вилки. Беатрис ела медленно, настороженно, каждую секунду ожидая, что сейчас что-то случится. Что еду отнимут. Что ее за что-то наругают. Что этот странный мужчина передумает и выгонит ее под дождь. Ничего не случилось. Свет из единственного окна падал на стол косыми лучами, в которых танцевали пылинки. Где-то за стеной капала вода — мерно, ритмично, почти успокаивающе. Данте просто доел, откинулся на спинку стула — дерево жалобно скрипнуло под его весом — и сказал: — Спать будешь на диване. Он старый, но чистый. Я принесу одеяло. И ушел. Беатрис осталась одна за столом, глядя на пустую тарелку. Сквозь грязное окно пробивался тусклый уличный свет, рисуя на стенах причудливые тени. Где-то далеко завыла сирена — город не спал, даже разрушенный, даже захваченный демонами. Никаких условий? Никаких "ты должна"? Она не понимала. Ночью ей снился приют. Пламя лизало стены, пожирало дерево, пожирало крики. Огонь был живым — оранжево-красным, с синими языками в самом сердце, он тянулся к ней, обжигал, даже не касаясь. Сестра Мария стояла в огне, ее ряса тлела по краям, превращаясь в черное кружево, и смотрела на нее с укором: «Почему ты не спасла нас? Почему ты выжила, а мы — нет?» Дети тянули к ней руки — обгоревшие, черные, с обнажившимися белыми костями, — и шептали: «Ведьма… Белая ворона… Это ты виновата… Это из-за тебя…» А потом появились демоны. Их глаза горели в темноте багровыми углями, щупальца тянулись к ней, скользкие и холодные, обвивали лодыжки, запястья, шею. И самый большой, самый страшный, с лицом, скрытым тьмой, держал в лапе ее кулон. — Ты потеряла его, — прошипел он, и голос его был как скрежет металла по стеклу. — Ты потеряла все. Ты одна. Всегда была одна. Всегда будешь одна. Кулон качнулся перед ее глазами, сверкнул серебром в свете пожара, и лапа сжалась — металл хрустнул, сломался, рассыпался пеплом. Беатрис закричала. Она проснулась от собственного крика, резко сев на диване. Сердце колотилось где-то в горле, грудь ходила ходуном, руки дрожали. Мокрая от пота футболка липла к телу, волосы прилипли к вискам, мешая смотреть. Первая мысль была — о кулоне. Ее рука метнулась к шее. Пальцы нащупали только кожу — влажную, горячую, пульсирующую в такт бешеному сердцебиению. Пусто. — Нет… — выдохнула она и начала лихорадочно шарить по дивану, по одеялу, по полу. Старая обивка царапала пальцы, одеяло сбилось комом, под ним ничего не было. Она пыталась снова найти кулон, словно в бреду. — Нет, нет, нет… Кулона не было. Потеряла единственное, что связывало ее с матерью. Единственное, что доказывало, что она вообще кому-то была нужна. Слезы хлынули сами, без спросу. Беатрис ненавидела себя за них, пыталась вытереть, но они текли и текли, соленые и горячие, смешиваясь с противным, щиплющим чувством в носу. Она сжалась в комок, обхватила колени руками и замерла, пытаясь дышать ровно, пытаясь стать маленькой и незаметной, как учили. — Что случилось? Она замерла. Данте стоял в дверях, ведущих, кажется, в его комнату. На нем были только старые джинсы, волосы растрепаны со сна, но глаза — ясные, внимательные, не сонные. Лунный свет, просачивающийся сквозь грязные окна, серебрил его белокурые пряди, делая его похожим на призрака. Он смотрел на нее, и в этом взгляде не было раздражения. Только вопрос. Беатрис вжалась в спинку дивана, сжавшись еще сильнее. В приюте за ночные крики ругали. Наказывали. Грозились запереть в подвале, если не замолчит. — Я… Я не специально, — прошептала она, вытирая слезы ладонями. Руки дрожали, голос срывался. — Я тихо… Я сейчас… Данте не двинулся с места. Просто стоял и смотрел. Потом шагнул ближе — медленно, чтобы не напугать. — Ты не ответила, — сказал он спокойно. — Что случилось? Беатрис шмыгнула носом и отвернулась к стене, спрятав лицо в коленях. Стыд жег щеки сильнее, чем слезы. Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что он видит ее такой. — Ничего, — буркнула она в колени. — Просто сон. Кошмар. Данте кивнул, словно это было самым обычным делом в мире. Он подошел к дивану и сел на пол, прислонившись спиной к дивану, рядом с ней. Просто сел. Не рядом на диван, не напротив. На пол, на старый вытертый паркет. Чтобы не нависать. Чтобы быть на одном уровне. Беатрис смотрела на его затылок, на белые волосы, такие же, как у неё, на широкие плечи, обтянутые бледной кожей, и не понимала. Зачем? Почему? — Я тоже иногда вижу кошмары, — сказал Данте в пространство. Голос его был низким, спокойным, почти сонным. — Не люблю их. Но они проходят. Всегда проходят. Пауза повисла в комнате, наполненной только дыханием и далекими звуками ночного города. — В приюте тебя ругали за крики? — спросил он вдруг. Беатрис молчала. Но молчание было ответом. — Понятно, — сказал Данте. — Ну, я не ругаю. Кричи сколько хочешь. Только разбудишь меня — придется и меня успокаивать, а я в таком состоянии страшный. Сам себя боюсь. Она фыркнула. Почти смех. Почти. В носу защипало от новых слез, но эти слезы были другими. Не от боли. От чего-то, чему она не знала названия. — Врешь, — сказала она тихо, уткнувшись носом в колени. — Вру, — легко согласился он. — Но ты не пробуй. Вдруг нет? И в этой шутке было столько тепла, что Беатрис спрятала лицо, чтобы он не увидел, как она снова почти улыбается. Она не хотела улыбаться. Не хотела чувствовать себя лучше. Но почему-то чувствовала. — Я потеряла кулон, — повторила она о кулоне, прошептав в тишину, в колени, в темноту. — Мамин. Там имя было. Единственное, что у меня осталось. Данте снова молчал долго. Очень долго. Беатрис уже решила, что он не ответит, что ему все равно. Что она снова одна со своей болью, как всегда. — Найдется, — сказал он наконец, солгав. И в его голосе было что-то странное. Уверенность, которой неоткуда было взяться. — Такие вещи не теряются просто так. Я завтра схожу туда, поищу. А сейчас ложись спать. Я рядом. Он поднялся — бесшумно, легко для такого крупного мужчины, — поправил на ней сползшее одеяло. Неловко, неуклюже, словно делал это впервые в жизни. Край одеяла запутался, он помял его, расправил, снова помял и наконец оставил как есть, махнув рукой. Потом пошел к своему креслу в углу комнаты. Уселся там, положил руку на рукоять меча, стоящего рядом, и закрыл глаза. Лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче, моложе. Беатрис смотрела на него из-под одеяла. На белые волосы, на спокойное лицо, на меч, который был всегда под рукой. На человека, который сказал «я рядом» и не ушел. «Я рядом». Он не ушел в свою комнату. Он остался здесь, в одной комнате с ней. Чтобы она знала — она не одна. Беатрис закрыла глаза. Впервые за это время тьма за веками не пугала. Утро началось с запаха дыма. Беатрис села на диване, спросонья пытаясь понять, где она и что происходит. Сквозь мутное окно пробивался бледный утренний свет, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Память вернулась рывком: приют, демоны, мотоцикл, неоновая вывеска, странный мужчина с белыми волосами… Дым шел с кухни. Густой, черный, с запахом горелого масла. Она вскочила и побежала туда, уже представляя новый пожар, новых демонов, новый ад. Босые ноги шлепали по холодному полу, футболка развевалась на бегу. Но на кухне была только одна фигура — Данте, который в полном боевом облачении стоял у плиты. Красное пальто, сапоги, даже амулет на месте — он был одет так, словно собрался на битву, а не жарить яичницу. И сосредоточенно смотрел на сковороду, из которой валил черный столб дыма. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был абсолютно невозмутим. — Завтрак почти готов. Беатрис уставилась на сковороду. На том, что когда-то было яйцами, теперь красовалась угольная корка, покрытая пузырями. Желтки почернели и съежились, белок превратился в хрустящее нечто, больше похожее на обугленную бумагу. — Это… — начала она. — Это экспериментальный завтрак, — перебил Данте, все так же глядя на сковороду. — Высокая кухня. Не всем дано понять. Она смотрела на него, на дым, поднимающийся к потолку и расползающийся по кухне едким туманом, на черную сковороду, на абсолютно невозмутимое лицо с легким намеком на гордость в глазах, и вдруг поняла: он шутит. Он снова шутит. Специально. Чтобы она… Улыбка вырвалась сама. Небольшая, робкая, но настоящая. Она осветила ее лицо, сделала его моложе, беззащитнее. Беатрис прижала ладонь ко рту, словно пытаясь затолкать улыбку обратно, но было поздно. Данте обернулся, увидел ее улыбку, и на его лице мелькнуло что-то — удовлетворение? Радость? — но он быстро спрятал это за привычной маской безразличия. Только уголок губ чуть дрогнул. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Я сжег завтрак. Снова. Будешь пиццу? У меня есть вчерашняя. Он открыл холодильник — старый, гудящий, с облупившейся эмалью, — и извлек оттуда коробку. Пицца внутри была холодной, с застывшим сыром и бледными кружочками пепперони. Беатрис кивнула. Они сидели за столом, ели холодную пиццу, и молчали. Солнечные лучи пробивались сквозь грязное окно, рисуя на стенах полосы света и тени. Где-то за стеной ворковал голубь. Пыль танцевала в воздухе. Но молчание было другим. Не напряженным, не враждебным. Спокойным. Почти домашним. — Мне нужно отлучиться, — сказал Данте, доев и вытерев руки прямо о джинсы. — По делам. Проверить кое-что. Ты сиди здесь, никуда не выходи, поняла? Беатрис кивнула. Она привыкла подчиняться. — Дверь я запру, — добавил он, надевая пальто. Красная ткань взметнулась, окутывая его привычным силуэтом. — Не потому что ты под домашним арестом, а потому что снаружи шастают твари, которым твои белые волосы могут не понравиться. Я скоро вернусь. Он уже взялся за ручку двери — старую, латунную, с потертостями, — когда Беатрис вдруг сказала: — Данте? Он обернулся. Свет из окна падал на него сзади, окружая сияющим ореолом. Она смотрела в пол, теребя край футболки. Слова давались с трудом. В горле застрял комок, который мешал дышать. — Ты… Ты правда пойдешь искать кулон? Пауза. Долгая. Такая долгая, что Беатрис успела пожалеть о своем вопросе. Конечно, нет. Конечно, ему все равно. Конечно, она снова одна. — Правда, — сказал он. И вышел. Щелкнул замок. Скрипнула дверь. Шаги затихли в коридоре. Беатрис осталась одна. Она обвела взглядом комнату — чужую, странную, но уже не такую пугающую. Встала, подошла к окну. Сквозь мутное стекло было видно, как Данте садится на мотоцикл — красный, блестящий даже в пасмурном свете, — заводит его и уезжает в серое утро. Рев мотора стих вдали, растворился в городском шуме. «Я скоро вернусь». Она не знала, верить ли ему. В приюте обещали часто — и никогда не выполняли. Но почему-то, глядя на пустую улицу, где только что стоял мотоцикл, она поймала себя на мысли, что хочет верить. Очень хочет. День тянулся медленно, как патока. Беатрис исследовала агентство. Трогала оружие на стенах — холодное, тяжелое, настоящее. Мечи звенели, если провести по лезвию ногтем. Пистолеты пахли маслом и порохом. Что-то было слишком тяжелым для нее, что-то — слишком странным. Листала старые журналы — картинки с оружием и полуголыми женщинами в блестящих нарядах. Она не поняла, зачем это нужно, но отложила стопку в сторону, на всякий случай. Сидела на диване и смотрела в одну точку, на пылинки, танцующие в солнечных лучах. Считала трещины на потолке. Слушала, как капает вода в ванной. Мысли возвращались к кулону. К матери, которой она не знала. К имени на серебре — «Тони Редгрейв». Кто это? Почему мать оставила именно это имя? Может быть, это отец? Но тогда где он? Почему не искал ее? Почему не пришел? Она сжалась в комок на диване, обхватив колени руками. Ей было страшно. Не за себя — за кулон. За единственную ниточку к прошлому, которая теперь, возможно, потеряна навсегда. Но где-то глубоко внутри, за страхом и болью, теплился слабый огонек. Тот самый, что не давал ей сдаться в ночь пожара. Тот самый, что заставил поднять меч. Тот самый, что сейчас шептал: Он обещал найти. Он сказал — найдётся. А вдруг не врет? Данте вернулся под вечер. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Тени стали длинными, синими, заползли в углы комнаты. Он ввалился в дверь, мокрый с ног до головы — дождь снова пошел, пока он был в городе, — уставший, с темными кругами под глазами. Красное пальто потемнело от воды, волосы облепили лицо мокрыми прядями. В руках — ничего. Беатрис смотрела на него с дивана, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шум дождя. Он встретил ее взгляд и покачал головой. Капли слетели с волос, упали на пол. — Прости, мелкая. Не нашел. Она почувствовала, как внутри что-то обрывается. Тот самый огонек, что теплился весь день, дрогнул и почти погас. Опустила голову, пряча глаза, чтобы он не увидел в них разочарования. — Но я не вру, — добавил Данте, подходя ближе. Его шаги были тяжёлыми, уставшими. — Я обыскал все вокруг. Каждый уголок. Все, что смог. Завтра схожу еще. Послезавтра. Буду ходить, пока не найду. Обещаю. Он сел на диван рядом с ней — не слишком близко, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. От него пахло дождем, городом и все тем же неуловимым запахом, который она уже начала ассоциировать с безопасностью. Беатрис молчала, глядя в пол. На деревянных досках виднелись царапины, темные пятна, следы множества ног. — В приюте мне все время врали, — сказала она тихо, не поднимая головы. Голос был хриплым от долгого молчания. — Про маму. Про то, что меня заберут. Про то, что все будет хорошо. Ничего не было хорошо. Данте молчал. Слушал. Где-то за стеной капала вода, в такт ее словам. — Ты просто сказал правду, — продолжила она. — Что не нашел. И что будешь искать дальше. Мне никто никогда так не говорил. Повисла тишина. Теплая, не тяжелая. В этой тишине можно было дышать. — Я буду искать, — повторил Данте. — Обещаю. И в этом обещании не было громких слов, не было клятв. Была просто уверенность человека, который привык делать то, что говорит. Беатрис кивнула, не поднимая глаз. Но в груди что-то дрогнуло. Огонек, почти погасший, разгорелся снова. Ночью она снова лежала на диване, укрытая старым пледом, пахнущим пылью и чем-то далеким. Данте снова сидел в кресле, положив руку на меч. Лунный свет серебрил его волосы, делая их похожими на ее собственные. В темноте было тихо. Только дождь барабанил по крыше, создавая знакомый, почти уютный шум. Капли стучали по стеклу, стекали вниз, и этот звук был лучше любой колыбельной. — Данте? — позвала она шепотом. — М? — откликнулся он. Голос был сонным, но внимательным. Она долго молчала, подбирая слова. Пальцы теребили край пледа, гладили мягкую ткань. — А почему ты мне помогаешь? Ты меня даже не знаешь. Тишина. Такая долгая, что Беатрис уже решила — не ответит. Но он ответил. — Потому что кто-то должен был помочь мне, когда я был маленьким. И никто не помог. А ты мне кого-то напоминаешь. Сам не знаю, кого. Беатрис переварила эти слова. Они были странными. Непонятными. Но почему-то важными, как ключ к чему-то, что она пока не могла понять. — Спокойной ночи, — прошептала она. — Спокойной, Беа. Она замерла. Беа. Никто никогда не называл ее сокращенно. Только полное имя — Беатрис, когда ругали, или «девчонка», когда было все равно. Иногда «белая ворона» — за глаза. А тут — Беа. Коротко. Тепло. По-свойски. Как будто у нее есть имя, которое можно произносить с нежностью. Она улыбнулась в темноту, пряча улыбку в пледе. Дождь стучал по крыше, и в этом стуке слышалась музыка. Где-то далеко завыла сирена, но здесь, в этой комнате, было безопасно. Здесь был человек, который обещал искать. Который сказал «я рядом». Впервые ей не снились кошмары. Где-то в кармане красного пальто, небрежно брошенного на спинку стула, лежал серебряный кулон. Имя «Тони Редгрейв» было едва различимо в темноте. Данте не спал. Он смотрел в потолок и слушал дыхание девочки на диване. Рука сама собой потянулась к карману, пальцы сжали холодный металл. «Завтра», — подумал он. — «Завтра скажу. Или послезавтра. Когда она будет готова. Когда я буду готов». Кулон нагрелся в ладони, словно храня тепло той, кто носила его раньше. Той, кого он когда-то знал. Той, кому он подарил этот кулон в ночь, которая изменила все. — Спокойной ночи, малышка, — прошептал он в темноту. И закрыл глаза.