Пламя наследия

Прошла неделя. Агентство «Devil May Cry» больше не пахло только пылью, порохом и пиццей. В этот коктейль примешался новый, едва уловимый аромат — детского шампуня «с запахом лесных ягод», который Беатрис нашла в старом шкафчике под раковиной и теперь тайком нюхала перед сном, зарываясь носом в еще влажные после душа волосы. Она привыкала. Уголок на диване, который она облюбовала в первую же ночь, теперь был ее территорией. Там лежал плед — клетчатый, шерстяной, колючий, но пахнущий уже ею, а не только старой пылью и табачным дымом, которым пропитались все вещи в агентстве. На кухне появилась ее тарелка — простая белая, без трещин, не казенная, с едва заметным сколом по краю. И ее кружка — с отбитой ручкой и выцветшим изображением какого-то мультяшного персонажа, которую она все равно выбрала из кухонного шкафа, потому что та была «с характером». В ванной, рядом с огромным махровым полотенцем Данте, висело ее — маленькое, синее, купленное специально для нее, и каждый раз, вытираясь, она проводила пальцем по мягкому ворсу, все еще не веря, что это ее. Она все еще была молчалива. Но уже не сжималась в комок при каждом резком движении, не втягивала голову в плечи, когда он громко смеялся над дурацким шоу по телевизору. Иногда она даже садилась не в своем углу, а на полу рядом с его креслом, прислонившись спиной к его ноге, обтянутой потертой джинсой, и читала старую потрепанную книгу в мягкой обложке, которую нашла в стопке хлама у бильярдного стола. Данте в такие моменты замирал, стараясь не шевелиться и даже дышать тише, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие. Он смотрел на ее макушку, на белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и чувствовал, как в груди разрастается что-то теплое, тягучее и совершенно незнакомое. Он, не моргая, убивавший демонов и не дрогнувший перед лицом самой смерти, сейчас боялся пошевелить ногой, чтобы не потревожить ребенка. Каждый день он уходил по делам. И каждый раз, закрывая дверь, слышал за спиной тишину, которая становилась громче любого крика. Он знал, о чем она думает. «А вдруг он не вернётся?» Этот страх витал в воздухе, оседал на стенах, делая воздух тяжелее. Данте ловил себя на том, что впервые за долгие годы оборачивается, уходя, и смотрит на окна агентства. Однажды он даже вернулся через пять минут, якобы забыв ключи, только чтобы увидеть ее лицо — она стояла у окна и смотрела ему вслед. Когда их взгляды встретились, она отдернулась от стекла, как ужаленная, но он успел заметить страх в ее глазах. И облегчение. Всего на секунду, но он увидел. И каждый вечер, возвращаясь, он видел ее лицо, которое она пыталась сделать равнодушным, но в глазах на долю секунды вспыхивало то же облегчение. Он возвращался. Всегда. Однажды он принес пакет. Просто поставил на диван рядом с ней, задев шуршащим целлофаном ее колено. — Это тебе, — бросил он небрежно, снимая пальто и вешая его на спинку стула. Пальто было мокрым — на улице снова моросило, и тяжелые капли скатывались на пол, образуя темную лужицу. Беатрис заглянула внутрь. Там были джинсы — темные, настоящие, с карманами, на этикетке стоял какой-то незнакомый ей размер. Несколько футболок, одна даже с забавным принтом — рожицей какого-то музыканта с торчащими волосами. И мягкая теплая кофта, серая, размера на три больше, но от этого казавшаяся еще уютнее, с длинными рукавами, в которые можно спрятать ладони. Она смотрела на вещи и не знала, что делать. В приюте ничего не давали просто так. За каждую мелочь нужно было отрабатывать. Быть удобной, послушной, благодарной. Она боялась их трогать. Пальцы зависли над тканью, не решаясь коснуться. — Это… Мне? — ее голос дрогнул, сорвался на хриплый шепот. — Ну не мне же, — хмыкнул Данте из кухни, где уже гремел сковородой, готовясь в очередной раз что-то сжечь. Послышалось шипение масла, звон упавшей вилки и приглушенное: «Черт». — Мерить будешь? Она кивнула, хотя он не видел. Аккуратно, будто вещи были сделаны из тончайшего стекла, она отнесла их в ванную. Закрыла за собой дверь на щеколду, прислушалась к стуку собственного сердца. Переоделась медленно, смакуя каждое движение. Джинсы сидели идеально — в талии чуть свободно, но в самый раз. Футболка пахла новой тканью, магазином, чем-то чужим, но хорошим, фабричным. А кофта оказалась настолько огромной, что рукава закрывали ладони целиком, и она утонула в ее мягкости, чувствуя себя маленькой и защищенной. Выйдя, она замерла в дверях ванной, не зная, куда деть руки. Она теребила край слишком длинного рукава, переступала с ноги на ногу босыми ступнями по холодному полу. Данте обернулся, окинул ее взглядом. В одной руке он держал лопатку с пригоревшим яйцом, в другой — сигарету, которую тут же затушил о край раковины. Он смотрел на нее долго, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не знала названия. Гордость? Боль? Узнавание? — Нормально, — сказал он наконец. Голос его звучал хрипло, будто он простудился. — Хоть на человека стала похожа. Она спрятала улыбку в вороте кофты, уткнувшись носом в мягкую шерсть. В тот вечер она так и просидела в ней, боясь испачкать, снять, потерять это новое, удивительное чувство — обладания чем-то своим. Она то и дело трогала рукава, гладила ткань на коленях, и Данте, краем глаза наблюдая за ней из-за журнала, чувствовал, как внутри завязывается тугим узлом что-то, отчего хочется пробить стену кулаком. Не от злости. От бессилия перед тем, как мало нужно этому ребенку для счастья. Дождь барабанил по крыше, создавая привычный уже фон. Капли стучали по желобу за окном с ритмичным «кап-кап-кап», иногда срываясь в дробную барабанную дробь под порывами ветра. Данте, как обычно, жевал пиццу, развалившись на диване, и крошки сыпались ему на футболку. Беатрис сидела рядом, поджав под себя босые ноги и глядя в окно, по которому стекали мутные струи воды, размывающие очертания города. — А твои родители где? — спросила она вдруг, не оборачиваясь. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как мокрое пальто. Где-то далеко завыла сирена, и этот звук вплелся в тишину, делая ее еще более напряженной. Данте замер. Кусок пиццы с надкусанным краем застыл в сантиметре от его рта. Внутри что-то кольнуло — остро, неожиданно, будто осколком стекла провели по сердцу. Он смотрел на ее затылок, на белые волосы, такие же, как у него, на хрупкую линию шеи, и чувствовал, как прошлое наваливается на плечи тяжелым грузом. Захотелось закурить, но он сдержался. Он заставил себя откусить, прожевать, сглотнуть. Кусок встал поперек горла, пришлось запить тепловатой колой из стоящей на полу бутылки. Голос, когда он заговорил, был спокойным. Слишком спокойным. — Их нет. Давно уже. Беатрис кивнула, все так же глядя на дождь. Она знала это слово — «нет». Оно не требовало объяснений. Повисла тишина. Только дождь и далекие раскаты грома где-то над портом. Потом она заговорила снова, и голос ее был тихим, почти невесомым, словно она боялась спугнуть воспоминание. — Я маму не помню. Только… Тепло, — она запнулась, подбирая слова. Нн пальцы теребили край пледа, наматывая шерстяную нитку на палец. — И запах. Какой-то… Цветочный, наверное. Сирень? Не знаю. И руки. Она меня держала. Я помню ощущение… Что я в безопасности. Данте отложил пиццу прямо на журнал, даже не заметив этого. Смотреть на нее было невыносимо. Слушать — еще хуже. Перед глазами встало другое лицо, другое время. Лилиана. Ее улыбка, когда она смотрела на него. Тот самый цветочный запах ее духов, который оставался на подушке по утрам. Запах, который он забыл. Или заставил себя забыть. Беатрис впервые говорила о матери вслух. Не с воспитательницей, которая записывала это в отчет равнодушным канцелярским языком. Не с нянечкой, которая слушала вполуха, думая о своем. С ним. Она искала в нем отклика. Понимания. Того, кто разделит эту боль. А он сидел и молчал. Потому что боялся. Боялся этой ответственности, которая навалилась на него внезапно, как обвал. Он не умел быть отцом. Он даже не знал, с чего начать. Все, чему он научился за свою жизнь — это убивать демонов, уворачиваться от пуль и тратить деньги на пиццу и стриптиз. В его мире не было места для детских вопросов о родителях. Но он был здесь. Сидел рядом на продавленном диване, чувствуя тепло ее маленького тела через разделяющие их сантиметры. Слушал. И это было началом. Солнечный свет, редкий гость в Ред-Грейве, пробивался сквозь грязные стекла, рисуя на полу длинные полосы, в которых танцевали миллионы пылинок. Данте, как обычно, валялся на диване, лениво листая потрепанный журнал с полуголой девушкой на обложке, даже не пытаясь скрывать его содержание. Беатрис устроилась на полу, поджав ноги, и сосредоточенно выводила что-то огрызком карандаша на обрывке бумаги — судя по сосредоточенному выражению лица, это было важно. Дверь распахнулась без стука, с грохотом ударившись о стену так, что с косяка посыпалась штукатурка. Беатрис подпрыгнула, выронив карандаш. Сердце рухнуло в пятки, ледяной волной страха сковало горло. В проеме стояла женщина. Короткие темные волосы, зачесанные назад, черный кожаный костюм с металлическими заклепками, на плече — увесистый вещмешок, из которого нагло торчал рифленый ствол автомата. Чужие люди. Оружие. Опасность. Инстинкты, вбитые в подкорку приютской жизнью, заорали: «Беги! Прячься! Будь незаметной!» Но она не могла. Ноги будто приросли к полу. Она только вжалась в пол, вдавила голову в плечи, пытаясь стать маленькой и незаметной, слиться с темным деревом паркета. — Данте! — рявкнула женщина с порога голосом, от которого, казалось, задребезжали стекла. — Ты обещал вернуть деньги еще месяц назад! Данте даже бровью не повел. Лениво повернул голову, скользнул абсолютно равнодушным взглядом по вошедшей и снова уткнулся в журнал, перевернув страницу. — Леди. Рад тебя видеть. Деньги? Какие деньги? — в его голосе не было ни капли беспокойства. Леди — потому что так ее звали — сделала шаг в комнату и застыла, как вкопанная, будто наткнулась на невидимую стену. Ее острый, цепкий взгляд, умеющий замечать детали в самой кромешной тьме, уперся в Беатрис, съежившуюся на полу у дивана. Пауза затянулась. Леди перевела взгляд с девочки на Данте, потом обратно. На ее лице мелькнуло что-то, похожее на искреннее изумление. — А это кто? — спросила она, и в голосе ее вместо привычной агрессии появилось недоумение. Данте пожал плечами с абсолютно невозмутимым видом, от которого Леди обычно начинала закипать: — Жилец. Квартирантка. Сирота с дождя. Леди прищурилась, и Беатрис показалось, что этот взгляд видит ее насквозь — видит каждый ее страх, каждую тайну. — С каких это пор ты подбираешь сирот? — С недавних, — Данте наконец соизволил сесть, опуская ноги на пол и бросая журнал на тумбочку. — Леди, это Беатрис. Беа, это Леди. Она убивает демонов и коллекционирует мои долги. Не бойся, она громкая, но не опасная. Леди фыркнула, но беззлобно, скорее по привычке: — Это я не опасная? Я тебе сейчас… Она не договорила. Потому что Беатрис, переборов животный ужас, сдавивший горло ледяными пальцами, заставила себя поднять голову и посмотреть на гостью в упор. Не вызывающе, не дерзко. Просто смотрела. Леди встретила этот взгляд. Внутри у Беатрис все кричало, требуя спрятаться, зажмуриться, исчезнуть, но она стояла, рассматривая женщину. Оружие на поясе — пистолет в кобуре на бедре. Шрамы на костяшках пальцев, зажившие, но заметные. Уверенную, чуть расслабленную осанку человека, который привык побеждать. Она не была похожа на воспитательниц. Она была похожа на воина. Как Данте. — Черт, — выдохнула Леди, и напряжение в комнате спало, будто лопнула туго натянутая струна. Она шагнула к столу, сбросила мешок на пол с глухим стуком и плюхнулась на стул, закинув ногу на ногу. — Данте, мы не одни? Можно при ребенке? — она уже доставала сигарету, но не прикуривала, вертела в пальцах. — Она видела и похуже. Поверь, — спокойно ответил Данте, и в его голосе Беатрис уловила стальные нотки, предупреждающие, что эту тему лучше не развивать. Леди снова посмотрела на Беатрис. Теперь внимательнее, изучающе. Белые волосы, бледная кожа, настороженный, но прямой взгляд. Что-то мелькнуло в ее глазах — понимание? Догадка? — но она промолчала. Вместо этого полезла во внутренний карман куртки и извлекла оттуда шоколадку — «Милку» с орехами, в синей обертке. Просто протянула ее девочке через стол. — На. Заешь страхи. Ты выглядишь так, будто тебя не кормили неделю. Беатрис не шелохнулась. Она смотрела на шоколадку, потом на Леди, потом на Данте. Ждала подвоха, условия, насмешки. Данте едва заметно кивнул, чуть приподняв подбородок: — Можно. Она своя. Своя. Это слово согрело что-то глубоко внутри, разлилось теплом под грудью. Она осторожно взяла шоколадку. Пальцы дрожали. Обертка приятно шуршала. Она не помнила, когда в последний раз ела сладкое — может быть, никогда. Леди и Данте заговорили о делах. О каких-то демонах в порту, о новом заказе от заказчика, которого называли просто «Моррисон», о старом долге, который кто-то кому-то не отдал. Беатрис слушала, впитывая этот новый, странный мир, прижимая шоколадку к груди, как сокровище. Мир, где люди с оружием говорили о монстрах так же буднично, как другие говорят о погоде или ценах на хлеб. Перед уходом Леди подхватила свой мешок, закинула на плечо и уже в дверях обернулась. Взгляд ее, брошенный на Данте, был серьезным, без тени привычной насмешки. — Данте. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Он встретил этот взгляд спокойно, не отводя глаз: — Всегда. — Врешь, — хмыкнула Леди, но в голосе не было злости. Только усталость и что-то похожее на одобрение. — Но… Удачи. Тебе и… Ей. Дверь закрылась, щелкнув замком. Беатрис все еще сжимала шоколадку в руках, пальцы побелели от напряжения. — Леди — это Леди, — прокомментировал Данте, снова падая на диван и закидывая руки за голову. — Она злая, но справедливая. Если что — она поможет. Если попросишь. Но лучше не проси, она потом сто лет напоминать будет. Беатрис перевела взгляд с двери на шоколадку. Осторожно, будто совершая преступление, развернула фольгу. Отломила кусочек. Положила в рот. Сладко. Глаза защипало от неожиданности. Очень сладко. Шоколад таял на языке, оставляя привкус орехов и чего-то такого, отчего хотелось закрыть глаза. — Спасибо, — прошептала она в пустоту, не зная, кому именно — Данте, Леди или судьбе, которая привела ее сюда. Беатрис больше не спрашивала о кулоне. Но Данте замечал. Каждый раз, когда она сидела, задумавшись, уставившись в одну точку на стене, ее рука машинально тянулась к шее, туда, где должна была висеть цепочка. Пальцы натыкались на пустоту, на гладкую кожу, и в глазах на мгновение появлялась тень — быстрая, как вспышка молнии, но он успевал ее увидеть. Данте видел это. И каждый раз внутри у него что-то сжималось, холодело, скручивалось в тугой узел где-то под ложечкой. Кулон тяжелым грузом лежал в кармане его красного пальто, висящего на спинке стула. Ночью, когда Беатрис засыпала на диване, свернувшись калачиком под пледом, он доставал его. Садился в кресло, вертел в пальцах, читал и перечитывал гравировку при тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь грязное стекло: «Тони Редгрейв». Это имя было его призраком. Человеком, которым он когда-то был. Которого больше не существовало. Молчать становилось все труднее. Иногда по ночам он ловил себя на том, что смотрит на спящую девочку и мысленно репетирует речь. «Беа, я должен тебе кое-что сказать. Это я. Тони Редгрейв. Твой отец». Звучало фальшиво даже в голове. Однажды ночью он не выдержал. Луна светила особенно ярко, заливая комнату серебристым светом, в котором пылинки казались космической пылью. Беатрис спала на диване, свернувшись калачиком под пледом, одна рука под щекой, другая вытянута вдоль тела. Лицо ее во сне было спокойным, беззащитным, совсем детским — исчезла обычная настороженность, разгладились складки между бровями. Данте бесшумно подошел, замер, глядя на нее. В одной руке он сжимал кулон, металл врезался в ладонь, оставляя красный след. «Скажи. Просто скажи. Она имеет право знать». Он смотрел на нее. На свои черты в ее лице — тот же разрез глаз, та же линия скул. На свою кровь, текущую в ее жилах. Страх сковал горло железным обручем. Не страх демонов, нет. Страх быть отвергнутым. Страх, что она посмотрит на него этими своими серьезными глазами и спросит: «Почему тебя не было шесть лет? Почему ты оставил нас?» Что он ответит? Что не знал? Что она была зачата случайно, в одну из редких ночей, которые он проводил с Лилианой, прежде чем его жизнь окончательно превратилась в череду битв и бесконечной охоты? Что он не искал их, потому что не знал, что искать? Что он вообще узнал о ее существовании только в ту ночь, когда нашел не, истекающую кровью у сгоревшего приюта? Кулон обжигал руку, казался раскаленным. Он не смог. Разжал пальцы, сунул его обратно в карман, где уже лежал аккуратно сложенный рисунок. Отошел, сел в кресло, уставился в потолок, где плясали тени от проезжающих машин. «Скоро», — пообещал он себе в тысячный раз, глядя, как луч фар скользит по потрескавшейся штукатурке. — «Скоро». — Собирайся, — сказал Данте однажды утром, натягивая свое красное пальто и поправляя воротник. — Идем в город. Беатрис замерла с куском хлеба в руке, не донеся его до рта. В город? Наружу? Сердце тревожно ёкнуло, пропустило удар. — Там же демоны? — ее голос прозвучал тихо, почти испуганно. — В той части, куда мы пойдём, их нет. Пока что. — Он усмехнулся, застегивая пряжку на поясе с кобурой. — Да не бойся ты. Я с тобой. И вообще, сидеть в четырех стенах вредно. Заклюют демоны тоски. Она не поняла шутку про тоску, но слово «демоны» заставило ее поежиться. Однако, посмотрев на его спокойное лицо, она кивнула и полезла в свой угол за новой кофтой. Впервые за долгое время она вышла на улицу не в кошмаре. Ред-Грейв встретил ее серым небом, сыростью и шумом. Пахло выхлопными газами, мокрым асфальтом и чем-то съестным из ближайшей забегаловки. Но это был не тот Ред-Грейв, который она видела в ночь пожара. Здесь работали магазины с яркими витринами, люди спешили по своим делам с сумками и зонтиками, кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то смеялся у газетного киоска. Обычная жизнь, о существовании которой она почти забыла. Беатрис шла рядом с Данте, стараясь держаться как можно ближе, почти касаясь плечом его локтя, но не решаясь прикоснуться. Она ловила на себе взгляды прохожих. Белые волосы, белая кожа — она выделялась в этой серой толпе, как прожектор в ночи. Кто-то шептался, прикрывая рты ладонями, кто-то, особенно дети, показывали пальцем, дергая родителей за рукава. — Смотри, снежная королева, — услышала она обрывок фразы, сказанной кем-то за спиной. Знакомое, привычное чувство стыда и желание спрятаться, провалиться сквозь землю накрыло ее с головой, как холодная волна. Она опустила голову, втянула плечи, сгорбилась, пытаясь стать невидимкой, слиться с толпой, исчезнуть. И вдруг тяжелая, но теплая ладонь легла ей на плечо, сжала чуть сильнее, чем нужно, останавливая. Голос Данте, громкий и уверенный, перекрыл уличный шум, разнесся по всей улице: — Что уставились? Детей с белыми волосами не видели? Взгляды отвелись мгновенно. Люди заспешили дальше, делая вид, что ничего не случилось, уткнулись в телефоны, в витрины, в асфальт под ногами. Напряжение, сковывавшее плечи стальными тисками, отпустило. Беатрис почувствовала, как к глазам подступают слезы — горячие, обжигающие. Не от обиды. От чего-то другого. От чувства, что за нее заступились. Просто так. Не потому что она заслужила или отработала. Потому что он так решил. Потому что он был рядом. Они зашли в маленькую закусочную на углу. Пахло жареным луком, кофе и свежей выпечкой. Хозяйка, полная женщина с добрым лицом в засаленном фартуке, сразу заулыбалась, увидев Данте: — Данте! Опять ты со своей вечной пиццей? Когда уже нормальную еду начнешь есть? Потом взгляд ее упал на Беатрис, прячущуюся за его спиной. Женщина всплеснула руками: — Ой, а это кто? Дочка-то какая светленькая! Твоя? Повисла пауза. Всего на секунду, но Беатрис показалось, что время растянулось в бесконечность. Она замерла, боясь дышать. Данте посмотрел на нее сверху вниз, потом на хозяйку и спокойно, без тени сомнения в голосе, сказал: — Да. У Беатрис внутри все перевернулось. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Она уставилась в тарелку, которую уже ставили перед ней, в разводы на клеенке, боясь поднять глаза. «Дочка». Он назвал ее дочкой. Просто. Без колебаний. Будто так и должно быть. Она не знала, что чувствовать. Радость? Боль от того, что это неправда? Страх, что он пошутил? Но где-то глубоко, в самой глубине, за ребрами, затеплился крошечный огонек надежды, который она боялась раздуть, чтобы он не погас. Но однажды кошмар вернулся. Снова приют, снова огонь, пожирающий стены с жадным треском. Но в этот раз все было иначе. Данте стоял в самом пекле, в своем красном пальто, которое уже начинало тлеть по краям, и не двигался. Пламя лизало его ноги, подбиралось к груди, а он стоял и смотрел на нее. Беатрис кричала, звала его, пыталась добежать, но ноги вязли в чем-то липком и горячем, вязли по колено. Он не слышал. Не двигался. Просто смотрел, как огонь пожирает его, и на лице его не было боли — только спокойствие. — НЕТ! Она проснулась не с криком. С беззвучным всхлипом, содрогаясь всем телом, как в припадке. Слезы текли по щекам, заливая уши, дыхание перехватывало, грудь ходила ходуном. Она задыхалась. — Беа? Он был рядом. Сидел на корточках перед диваном, в одних джинсах, босиком на холодном полу. В свете луны его лицо казалось бледным, встревоженным, глаза — совершенно черными. Он протянул ей кружку с водой — холодную, металлическую, с каплями конденсата на стенках. Она пила, жадно, давясь, проливая воду на подбородок и на кофту, пытаясь унять дрожь в руках. Вода была прохладной, но не помогала. Дрожь не проходила. — Данте? — голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. — Я здесь. Она посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти черными, но в них было что-то, чего она не видела ни у кого раньше. Тревога. За нее. — А ты уйдешь? — спросила она вдруг. Самый страшный вопрос, который только можно было задать. Тот, что мучил ее каждую ночь, каждый раз, когда он уходил за дверь. — Как все? Тишина повисла в комнате, наполненная только стуком дождя по карнизу и ее прерывистым, сиплым дыханием. Капли барабанили по стеклу, срывались вниз, и каждый удар отдавался в висках. Данте не стал ничего говорить. Он просто сполз с корточек и сел на пол, прислонившись спиной к дивану, как в ту самую первую ночь. Бок о бок с ней. Плечом к ее плечу, разделенному только тонким пледом. Рядом. Чтобы она знала — он рядом. Холодный пол, сквозняк из щелей — ему было все равно. — Нет, — сказал он просто, глядя в темноту комнаты, на пляшущие тени. — Я не уйду. И в этом коротком «нет» не было пафоса. Не было клятв, обещаний, громких слов. Была просто констатация факта. Тяжелая, как его кулак, сжимающийся в темноте. Надежная, как его плечо, к которому можно прижаться. Беатрис смотрела на его затылок, на белокурые волосы, растрепанные после сна, на широкие плечи, обтянутые бледной кожей, и дрожь понемногу отступала, уползала обратно в темноту. — Обещаешь? — прошептала она в тишину, едва шевеля губами. — Обещаю, — ответил он, не оборачиваясь. Утро было серым, но тихим. Дождь кончился, оставив после себя мокрые стекла и капли, дрожащие на подоконнике. Беатрис проснулась первой. Данте уже спал в кресле, даже не раздевшись. Голова была запрокинута, рот чуть приоткрыт, слышалось легкое посапывание. Меч валялся на полу рядом, будто выпал из ослабевшей руки, поблескивая в утреннем свете. Он выглядел… Уязвимым. Обычным. Не героем, не легендой — просто уставшим мужчиной, который плохо спал. Она тихонько встала с дивана, стараясь не скрипеть половицами. Пол был холодным, и она поджала пальцы. Взяла с дивана свой плед — тот самый, клетчатый, колючий, — и на цыпочках подошла к нему. Осторожно, стараясь не разбудить, попыталась накрыть. Плед упал, сполз с его плеча на пол бесшумной кучей. Она подняла. Снова попыталась накинуть — на этот раз на грудь. Плед снова сполз, соскользнул по гладкой коже. Она зашипела от досады сквозь зубы, сжимая кулаки, и в этот момент Данте приоткрыл один глаз. Сонный, мутный, красный от недосыпа, он уставился на нее, застывшую с пледом в руках, как котенок, которого застали за разорванными шторами. Ее лицо вытянулось, щеки вспыхнули румянцем. Он улыбнулся. Сонно, по-дурацки, чуть кривовато, одними уголками губ. — Спасибо. Но я вообще-то мерзну по-крупному, мне нужно два пледа. И одеяло. И лучше грелку. Она фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, которая предательски растягивала губы, делая ее похожей на лягушку. У нее почти получилось. Почти. — Сам виноват, — буркнула она, бросая плед ему на колени с откровенно плохо скрываемой злостью на то, что ее застукали за добрым делом. — Не надо было в кресле засыпать. Диван вон какой большой. И, не дожидаясь ответа, ушла на кухню, гордо задрав подбородок. Там она ловко залезла на высокую табуретку, балансируя на шатких ножках, чтобы достать до плиты. В холодильнике нашлись яйца в картонной упаковке и кусок сыра, завернутый в мятую бумагу. Она уже разбивала второе яйцо о край сковороды, когда сзади послышались тяжелые шаги и скрип половиц. Данте встал рядом. Молча. Просто стоял, положив тяжелую руку на столешницу по обе стороны от нее, страхуя со спины, чтобы она случайно не упала с этой дурацкой табуретки. Его грудь почти касалась ее спины, и она чувствовала исходящее от него тепло. Они готовили завтрак вместе. Молча. Яйца шипели на сковороде, сыр плавился, растекаясь золотистой лужицей. Беатрис ловко орудовала лопаткой, Данте молча наблюдал, иногда перехватывая ее руку, когда она слишком близко подносила пальцы к огню. Это молчание было теплым, наполненным чем-то большим, чем просто слова. Вечером снова лил дождь. Беатрис сидела на диване и дорисовывала на своем обрывке бумаги, высунув от усердия кончик языка. Данте, как обычно, смотрел телевизор — какое-то идиотское шоу про выживание в лесу, где участники ели жуков и строили шалаши. Когда рисунок был готов, она долго мялась, вертела его в руках, комкала край. Потом, набравшись смелости, просто протянула его Данте, сунула в бок, не глядя в его сторону, и уставилась в стену с таким видом, будто её там ничего не интересовало. Он взял листок. Замер. На корявом, но старательном рисунке, сделанном огрызком карандаша, были изображены две фигуры. Огромная, почти на весь лист, в красном — она даже пальто попыталась изобразить, закрасив пространство вокруг. И маленькая, с торчащими во все стороны белыми волосами, похожими на одуванчик. Они стояли рядом. Держались за руки. Данте смотрел на рисунок очень долго. Так долго, что Беатрис начала жалеть, что отдала его, что вообще решилась на эту глупость. Ком в горле рос, мешая дышать. — Это мы? — спросил он наконец, и голос его звучал как-то странно. Хрипло, будто он простудился или наглотался дыма. Она кивнула, уткнувшись взглядом в свои колени, покрытые мурашками. Пальцы теребили край футболки, наматывая ткань на палец. Он аккуратно, бережно, как величайшую драгоценность, сложил рисунок, стараясь не сгибать по лицам, и убрал его во внутренний карман куртки. В тот самый карман, где лежал кулон. — Спасибо, — сказал он. — Повешу на стену. Как почетную грамоту. В рамку вставлю. Она снова почти улыбнулась. На этот раз позволила себе чуть больше. Уголки губ дрогнули, на щеках появился легкий румянец, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. Ночь. В агентстве тихо. Только дождь и редкие всхлипы старой проводки в стенах. Где-то капает вода — может быть, в ванной, может быть, на чердаке. Данте сидел за столом один. Перед ним на потертой деревянной столешнице лежали две вещи: серебряный кулон на цепочке с гравировкой «Тони Редгрейв» и детский рисунок, на котором они стояли рядом, взявшись за руки. Он взял кулон, сжал в ладони, чувствуя, как металл нагревается от тепла тела, как врезаются в кожу острые края букв. — Скоро, — прошептал он в темноту, обращаясь к теням на потолке, к дождю за окном, к самому себе. Больше для себя, чем для кого-то еще. — Скоро я все расскажу. Только дай мне время. Он перевел взгляд на рисунок. Две фигуры. Рядом. В соседней комнате тихо дышала во сне маленькая девочка с белыми волосами, уткнувшись носом в подушку. Девочка, которая впервые за шесть лет чувствовала себя в безопасности. Которая начала улыбаться. Которая нарисовала их вместе. Данте спрятал кулон обратно в карман. Рисунок положил сверху, прижал ладонью, словно давая клятву. Он не знал, как стать отцом. Не знал, что сказать, когда придет время. Не знал, простит ли она его когда-нибудь за эти шесть потерянных лет. Но он знал одно: он будет рядом. Каждую ночь. Каждый день. Каждый раз, когда ей это будет нужно.