Пламя наследия

Был поздний вечер, когда в дверь агентства постучали. Не как Леди — не с грохотом, способным разбудить мертвого, — а особенным стуком: три коротких удара, пауза, два длинных. Беатрис, сидевшая на полу с новым блокнотом, подняла голову и посмотрела на Данте. Данте, развалившийся в кресле с потрепанным журналом, на котором красовалась полуголая девица с огромной пушкой, мгновенно изменился в лице. Ленивое выражение, с которым он листал страницы последние полчаса, сменилось чем-то похожим на интерес. Он даже журнал отложил. — О, старый друг, — пробормотал он, но с места не сдвинулся. — Беа, открой, а? Я занят. Беатрис посмотрела на него с выражением «ты серьезно?», которое скопировала у него же пару дней назад и теперь оттачивала до совершенства. — Я маленькая, — напомнила она, поправляя сползающую с плеча огромную серую кофту, в которой тонула целиком. — А вдруг там демон? — Демоны так не стучат. Им палец в дверь просунуть — и готово. А этот вежливый. Значит, или должник, или Моррисон. — Кто? — Увидишь. Открывай, не бойся. Я здесь. Она фыркнула, но все же встала. Босые ступни шлепали по холодному полу, пока она на цыпочках подбиралась к двери. Приоткрыла — на ширину цепочки, как учил Данте. Снаружи стоял огромный мужчина в шляпе. Он заполнял собой весь дверной проем, и Беатрис пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его лицо — широкое, добродушное, с глубокими морщинами у глаз и неизменной сигарой в углу рта. От него пахло табаком, старым деревом и чем-то еще — дорогим, наверное, одеколоном. — О, — сказал мужчина, и его голос оказался низким, густым, как патока, которая текла медленно и сладко. — А я ожидал увидеть оболтуса. Ты, видимо, та самая Беатрис? Она не ответила, только сильнее сжала дверь. Пальцы побелели. — Моррисон, — донеслось из комнаты ленивое. — Заходи уже, не пугай ребенка. Она хоть и видела демонов, но твоя рожа все же пострашнее будет. Мужчина — Моррисон — хмыкнул. Звук был похож на ворчание старого медведя. Он снял шляпу, обнажив блестящую лысину, и Беатрис почему-то сразу перестала бояться. Он не был похож на опасность. Он был похож на… На очень большой теплый плед, который случайно забрел в город. Она отщелкнула цепочку и открыла дверь шире. Моррисон вошел в агентство, и комната сразу стала меньше. Он двигался с какой-то удивительной для его комплекции грацией — не задел ни стопку журналов на полу, ни меч, прислоненный к стене, ни груду одежды на спинке стула. Повесил шляпу на крючок у двери с привычкой человека, который бывает здесь часто и знает, где что висит. — Данте, — сказал он, оглядывая царящий вокруг бардак. Грязные тарелки на столе, пустые коробки из-под пиццы, разбросанные носки, журналы, оружие. — У тебя здесь как на поле боя после поражения. — Это стиль, — отозвался Данте, даже не поднимаясь из кресла. — Креативный беспорядок. Так все великие живут. — Великие обычно живут в особняках с прислугой. — Ну, значит, я демократичный великий. Моррисон перевел взгляд на Беатрис, которая уже вернулась на свое место на полу, но теперь не рисовала, а наблюдала за гостем с настороженным любопытством. Она поджала под себя ноги, обхватила колени руками и смотрела во все глаза. — Данте, ты не говорил, что у тебя… Гости. — Жилец, — лениво ответил Данте, снова поднимая журнал и делая вид, что читает. — Беа, это Моррисон. Моррисон, это Беа. Она рисует демонов лучше, чем ты их выслеживаешь. — Льстец, — усмехнулся Моррисон, и в его глазах мелькнуло теплое любопытство. — Здравствуй, дитя. Беатрис молчала. Она вообще не сразу начинала разговаривать с новыми людьми — сначала наблюдала, изучала, принюхивалась. Но когда Моррисон, кряхтя, опустился на старый стул у стола, дерево жалобно скрипнуло, но выдержало, она все же кивнула в ответ. Моррисон достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт из крафтовой бумаги и бросил его на стол. Конверт шлепнулся прямо в крошки от пиццы. — Твоя доля за порт. Заказчик доволен. Демонов больше нет, груз цел, никто не пострадал, кроме пары докеров, которые теперь точно бросят пить. Данте даже не взглянул на конверт. Он вообще редко смотрел на деньги — они появлялись и исчезали с одинаковой скоростью, и его это, кажется, совсем не волновало. Беатрис, наоборот, смотрела на конверт с любопытством. В приюте деньги были чем-то абстрактным — она знала, что они существуют, но никогда не видела их так близко. — Отлично, — сказал Данте, переворачивая страницу. На развороте была реклама нового пистолета. — Брось в ящик, потом разберусь. Моррисон закурил сигару. Движение было отработанным, привычным — достал, чиркнул спичкой, старомодной, деревянной, прикурил, выпустил первое облако дыма к потолку. Беатрис впервые в жизни видела сигару вблизи. Дым был густым, сизым, пах странно — терпко и сладко одновременно, с нотками вишни или чего-то похожего. У нее защипало в носу, но она не кашлянула. Терпела. В приюте научили терпеть все. — Тот демон в порту, — продолжил Моррисон, понизив голос. Сразу стало тише, будто даже дождь за окном притих, прислушиваясь. — Он был не простой. Данте наконец отложил журнал. Посмотрел на Моррисона — внимательно, цепко, как смотрел на демонов перед боем. — И? — У него были метки. Определенные. — Моррисон затянулся, выпустил дым колечком. Беатрис завороженно следила, как оно плывет к потолку. — Такие ставят, когда приказ идет сверху. От кого-то большого. — Демоны и так все сверху, — хмыкнул Данте, но Беатрис заметила, как напряглась его рука, лежащая на подлокотнике. Костяшки чуть побелели. — Этот искал кого-то. — Моррисон сделал паузу. Снова затянулся. — Кого-то с кровью. Мелкого. Данте бросил быстрый взгляд в сторону Беатрис. Она делала вид, что рисует в своем новом блокноте, но карандаш замер на бумаге, и уши горели так, что, наверное, светились в полумраке. Она слушала, затаив дыхание. — Мало ли кого ищут демоны, — сказал Данте с напускным равнодушием. Слишком напускным. — Мало, — согласился Моррисон. Он посмотрел прямо на Данте, и в его взгляде не было обычной ленивой добродушности. — Но этот искал не просто так. Ему приказали. Кто-то наверху хочет найти ребенка. Конкретного ребенка. С очень конкретной кровью. Тишина в комнате стала тягучей, как мед, который Беатрис однажды видела в магазине, но никогда не пробовала. Она смотрела в блокнот, но видела только расплывающиеся линии. Ее ищут. Демоны. Те самые, что убили всех в приюте. Те самые, от которых ее спас Данте. Те, от которых у нее остался шрам на спине и меч, который появляется из ниоткуда. — Моррисон, — голос Данте стал ниже, тверже. В нем появились стальные нотки, которых Беатрис раньше не слышала. — Давай потом. Моррисон проследил за его взглядом, снова посмотрел на Беатрис, и в его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул — медленно, согласно. — Конечно, — сказал он мягко, и голос его снова стал теплым, как у дедушки из старых книжек. — Дитя, а ты рисуешь? Покажешь? Я в свое время много разных картин повидал, может, и твои оценю. Беатрис подняла голову, удивленная сменой темы. Посмотрела на Данте. Тот кивнул — чуть заметно, одними глазами. Она протянула блокнот. Моррисон взял его осторожно, будто величайшую драгоценность, и принялся листать. Медленно, вдумчиво, рассматривая каждый рисунок. Приютские стены — серые, высокие, с решетками на окнах, которые она рисовала по памяти. Тонкие фигурки детей — безликие, одинаковые, потому что она не запомнила их лиц. Потом пожар — оранжевые и черные всполохи, занимающие всю страницу. Демоны — с горящими глазами и оскаленными пастями. Меч — Серена, которую она нарисовала особенно тщательно, вырисовывая каждую деталь гарды. Потом пошли другие рисунки. Данте на мотоцикле — красное пятно на сером фоне. Вывеска «Devil May Cry» — неоновая, пульсирующая. Диван, на котором она спит. Данте в кресле с журналом. Данте на кухне, со сковородой, из которой валит дым. Данте с пиццей. Данте спящий в кресле ночью. — Много Данте, — заметил Моррисон, и в голосе его была улыбка. Теплая, добрая. Беатрис покраснела до корней волос. Щеки загорелись так, что, наверное, можно было яичницу жарить. Она уткнулась лицом в колени, спряталась в своей огромной кофте. — Он просто… Часто рядом, — пробормотала она в ткань. — Это хорошо, — серьезно сказал Моррисон. Он закрыл блокнот и протянул ей обратно. — Значит, ты в безопасности. А это сейчас самое главное. Перед уходом Моррисон подозвал ее. — Дитя, подойди-ка. Беатрис послушно подошла. Остановилась в шаге от него — достаточно близко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы успеть отскочить, если что. Моррисон не сделал резких движений. Он медленно, осторожно достал из внутреннего кармана пиджака небольшой предмет. Протянул на раскрытой ладони. Это был блокнот. Настоящий, кожаный, темно-коричневый, потрепанный по углам, но с чистыми, белыми страницами. И карандаш — настоящий, хороший, с ластиком на конце, не такой огрызок, каким она рисовала раньше, подбирая с пола. — Держи, — сказал Моррисон. — Рисуй. Мир слишком страшный, чтобы не запоминать в нем хорошее. Беатрис смотрела на подарок и не знала, что делать. Руки сами собой потянулись, но замерли в сантиметре от кожи. В приюте ничего не давали просто так. За все нужно было платить — послушанием, молчанием, терпением, едой, иногда слезами. — Я… — начала она и запнулась. В горле встал комок. — Бери, — мягко сказал Моррисон. Голос его был низким и спокойным, как гул старого корабля. — Это не за что-то. Просто потому что ты есть. Она посмотрела на Данте. Тот сидел в кресле, отвернувшись, но она видела его отражение в темном стекле телевизора — он смотрел на них и чуть заметно улыбался. Одними уголками губ. — Спасибо, — прошептала она, принимая подарок. Пальцы сомкнулись на теплой коже. Блокнот пах новым — кожей, бумагой, чем-то далеким и неизведанным. Моррисон надел шляпу, поправил ее на лысине, кивнул Данте: — Зайду на днях. Береги ее. — Всегда, — коротко ответил Данте. Дверь закрылась. Скрипнул замок. Шаги затихли в коридоре. Беатрис осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди новый блокнот. Она смотрела на дверь, за которой только что скрылся огромный добрый человек, и чувствовала что-то странное в груди. Теплое. Щекочущее. — Нравится? — спросил Данте, не оборачиваясь. — Очень, — выдохнула она. — Моррисон — хороший мужик. — Данте взял журнал, но не открывал его, просто вертел в руках. — Нудный, старый, вечно лезет с советами, но хороший. Мы с ним давно знакомы. Он мне первый заказ устроил, когда я только начинал. И не кинул. Беатрис кивнула, хотя не была знакома со словом «нудный» и не до конца понимала, что такое «заказ». Она подошла к своему месту на полу, села, скрестив ноги, открыла новый блокнот на первой странице. Долго смотрела на белую бумагу. Чистую. Нетронутую. Полную возможностей. Потом начала рисовать. Вечер тянулся медленно, как теплая патока, которую Беатрис тоже никогда не пробовала, но представляла себе именно такой — густой, тягучей, сладкой. Данте смотрел телевизор — какое-то глупое шоу про охоту на привидений, которое он любил за идиотские спецэффекты и фальшивые крики. Он периодически комментировал: «Да это же оператор в кустах!», «Ага, привидение, которое дышит паром в холодильнике», «Я бы мог сниматься в таком за пиццу». Беатрис сидела на полу, положив блокнот на диван, и рисовала. Иногда она поднимала голову, смотрела на Данте, что-то прикидывала, прищуривалась и снова утыкалась в бумагу. Карандаш шуршал по бумаге — ровно, успокаивающе. В какой-то момент Данте не выдержал: — Ты чего на меня пялишься? — Рисую, — спокойно ответила она, не поднимая головы. — Кого? — Тебя. И меня. И Моррисона. Сегодняшний день. Данте хмыкнул, но в груди что-то приятно кольнуло. Он отвернулся к телевизору, делая вид, что ему все равно, но краем глаза все же следил за ее карандашом. Как он движется, как она закусывает губу от усердия, как хмурится, высовывает кончик языка, когда что-то не получается. На экране очередной «охотник за привидениями» споткнулся о собственный кабель и упал в кусты с воплем. Данте заржал в голос. Беатрис подняла голову, посмотрела на него, и уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка. Через час она зевнула, потянулась, хрустнув суставами, и, не раздеваясь, залезла на диван. Забралась с ногами, укуталась в плед, который пах уже ею и немного Данте. Ночник с зеленым абажуром мягко светил в углу, разгоняя темноту до уютного полумрака. Данте, как обычно, перебрался в кресло, прихватив меч. Поставил его рядом, рукой можно было достать. — Данте? — позвала она из темноты. — М? — А Моррисон еще придет? — Придет. — Он усмехнулся в темноте. — Он как тот гриб, который все время лезет, куда не просят. Но гриб полезный, так что пусть лезет. — Он хороший. — Ага. — И ты хороший. Данте промолчал. В темноте было не видно, но Беатрис почему-то знала, что он улыбается. Она уже научилась чувствовать его настроение без слов. — Спокойной ночи, — прошептала она. — Спокойной, Беа. Она проснулась от жжения. Сначала подумала, что это сон — продолжение кошмара про приют, про огонь, про демонов, про холодный клинок, вошедший в спину. Но жжение было слишком реальным, слишком острым. Оно шло откуда-то изнутри, из самой кости, и разрасталось, заполняя левую руку целиком, от кончиков пальцев до плеча. Беатрис открыла глаза. Ночник горел, отбрасывая зеленые тени на стены. В кресле темнел силуэт Данте — он спал, запрокинув голову, рот чуть приоткрыт, меч на полу рядом, рука на рукояти даже во сне. Тикали старые часы на стене. Где-то капала вода. Она посмотрела на левую руку. И застыла. Рука изменилась. Кожа потемнела, стала сероватой, с едва заметным красноватым отливом, будто подсвеченная изнутри. По запястью и пальцам вились тонкие узоры — не нарисованные, не татуировка, а проступающие из-под кожи, живые, пульсирующие в такт сердцу. Ногти — ее обычные, обкусанные ногти, которые она грызла от волнения — стали длиннее, темнее, острее. Почти когти. Она пошевелила пальцами. Они слушались, но двигались иначе — плавнее, хищнее, будто чужие. «Я монстр». Мысль пришла холодная, тяжелая, упала камнем на дно желудка. «Я такая же, как те твари. Как те, что убили всех в приюте. Как те, от которых я бежала». Она зажала левую руку правой, пытаясь спрятать, стереть, заставить исчезнуть. Сжала так сильно, что пальцы побелели. Бесполезно. Узоры не стирались. Кожа не светлела. Когти не укорачивались. Дышать стало трудно. Воздух кончился, хотя комната была полна им — она задыхалась. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в висках, заглушая тиканье часов. Слезы потекли сами — горячие, соленые, бесконечные. Они капали на плед, на руку, на подушку. Она не кричала. В приюте научили не кричать, даже когда больно. Кричать было опасно — накажут, запрут в подвале, оставят без еды. Она только сжималась в комок на диване, прижимая страшную руку к груди, и тряслась от беззвучных рыданий. — Беа? Голос прорвался сквозь пелену ужаса, как свет в кромешной тьме. Она подняла голову. Данте стоял на коленях перед диваном — она даже не слышала, как он подошел. В одной руке он сжимал меч, рефлекс, сработавший раньше сознания, но смотрел не на дверь, не на окна, не на возможную угрозу — на нее. — Что случилось? — голос низкий, встревоженный, но спокойный. Он уже отложил меч, протянул свободную руку. Она не могла говорить. Только мотала головой и сильнее прижимала руку к себе. Спрятать. Не показывать. Если он увидит — испугается, уйдет, бросит, как все. — Покажи. Она замотала головой сильнее, зажмурилась, пытаясь спрятаться от реальности. — Беа. — Его рука легла на ее плечо — осторожно, но твердо. Теплая, надежная. — Посмотри на меня. Не на руку. На меня. Она открыла глаза. Встретилась с его взглядом — серым, спокойным, почти сонным, но в глубине которого горело что-то живое. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. — Покажи, — повторил он. — Что бы там ни было, я не испугаюсь. Обещаю. Она медленно, с ужасом, сжимающим горло, протянула левую руку. Данте взял ее в свои ладони. Рассматривал долго, внимательно, без тени отвращения. Провел пальцем по узорам — они пульсировали под его прикосновением. Потом поднял глаза на нее. — Красиво, — сказал он просто. — Что? — она не поверила своим ушам. — Красиво, — повторил он. — Узоры как у мамы… Ну, у моей мамы были похожие, когда она вышивала. Только у нее золотые нитки были, а у тебя прожилки красноватые. Идет тебе. — Я… Я монстр? — голос сорвался на хрип. Слезы все еще текли, но уже тише. — Нет. — Он сказал это твердо, как отрезал. — Ты не монстр. Ты наполовину демон. Как и я. Она смотрела на него, пытаясь осмыслить. Слова не складывались в предложения. Слишком много сразу. Слишком странно. — Но… Ты же… Ты человек. — Наполовину, — поправил он. — Моя мать была человеком. Отец — демоном. Легендарным, между прочим. Спарда. Слышала? Она покачала головой. В приюте не рассказывали легенд. Там рассказывали только о том, что она белая ворона, что она странная, что она никому не нужна. — Ну, потом расскажу. Короткая версия: он был сильным, добрым и любил людей. Защищал их от своих же. Я пошел в него. Только ленивее. Она смотрела на свою руку, потом на него. — И у тебя… Так тоже так бывает? Вместо ответа Данте сосредоточился. На секунду его лицо стало напряженным, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. А потом его левая рука — та, что держала ее — изменилась. Кожа потемнела, проступили узоры — похожие на ее, только ярче, четче. Ногти заострились, стали почти черными. Рука стала выглядеть сильнее, опаснее. — Видишь? — спокойно сказал он. — Я тоже так могу. И я не монстр. Я просто сложный. Она смотрела на его руку, на свою, снова на него. И впервые за эту ночь сделала глубокий вдох. Воздух вошел в легкие — холодный, но живительный. — А это… Это же пройдет? — Пройдет. Если успокоишься. — Он убрал трансформацию, рука снова стала обычной, теплой, надежной. — Сила просыпается от эмоций. Страх, злость, боль — все это топливо. Если ты испугаешься — она вырвется. Если успокоишься — уйдет. Как сейчас. — Я не знаю как, — прошептала она. Голос дрожал, но уже не срывался. — Научу. — Он улыбнулся краешком губ. — Дыши со мной. Смотри на меня и дыши. Вдох. Выдох. Она смотрела в его глаза и дышала. Вдох. Выдох. Медленно, как он показывал. Считала про себя: раз, два, три, четыре. Сердце постепенно переставало колотиться, дыхание выравнивалось. — Еще, — сказал он. — Ты молодец. Еще. Минута. Две. Пять. Она снова посмотрела на руку. Кожа светлела, узоры бледнели, ногти укорачивались, теряя хищную остроту. Через несколько минут рука стала обычной — детской, с обкусанными ногтями и карандашным грифелем под пальцами. — Получилось, — выдохнула она. В голосе звучало недоверие. — Молодец, — улыбнулся Данте. Шире, чем обычно. — В первый раз у меня так не вышло. Я полкомнаты разнес. — Врешь? — Вру. — Он хмыкнул. — Полгорода. Пришлось говорить, что это теракт. Она фыркнула — сквозь слезы, сквозь еще не ушедший страх, сквозь дрожь в коленях. Почти засмеялась. Звук вышел странный, булькающий, но это был первый шаг обратно к нормальности. Данте не ушел в кресло. Он остался сидеть на полу, прислонившись спиной к дивану — как в самую первую ночь. Рядом. Бок о бок с ней, разделенные только тонким пледом. Беатрис лежала, укрытая до подбородка, и смотрела на его затылок, на белые волосы, такие же, как у нее. На широкие плечи, обтянутые футболкой. На меч, стоящий в изголовье дивана — он переставил его так, чтобы в случае чего сразу схватить. — Данте? — позвала она тихо. — М? — А почему демоны меня ищут? Пауза. Долгая. Такая долгая, что она уже подумала — не ответит. — Потому что ты особенная, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, будто он говорил сам с собой. — В тебе течет кровь демона. Это самая сильная демоническая кровь из всех. Есть те, кто хочет ее использовать. Подчинить. Уничтожить. Выпить. — А ты? — Что — я? — Ты хочешь мою кровь? Он повернул голову, посмотрел на нее через плечо. В полумраке его глаза казались черными, но в них не было угрозы. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. И чтобы ела нормально, а не питалась моими сгоревшими яйцами. И чтобы рисовала. И чтобы не боялась. — Он помолчал. — Кровь твоя мне без надобности. У меня своей полно. Она помолчала, переваривая. — А моя мама… Она была человеком? — Была. — Красивая? — Очень. — Он сказал это мягко, почти нежно, не сразу понимая. — Светлые волосы, добрые глаза. Любила цветы. Я помню, от нее всегда пахло сиренью. Беатрис замерла от маленького осознания. Сирень. Тот самый запах, который она помнила из самого раннего детства, который приходил во сне и исчезал при пробуждении. — А мой папа? Данте замер. Она почувствовала, как напряглись его плечи, как перестали двигаться мышцы под футболкой. — Твой папа, — сказал он медленно, подбирая слова, будто шел по минному полю, — был… Сложным человеком. Он не знал о тебе. Если бы знал — пришел бы раньше. Наверное. — Ты его знаешь? Пауза. Тишина давила на уши. — Знаю, — сказал он наконец. Тише, чем все, что говорил до этого. — Он хороший? Данте долго молчал. Беатрис уже решила, что ответа не будет, когда он заговорил снова. — Он старается быть хорошим. Не всегда получается. Много ошибок наделал. Много всего… Не сделал, когда надо было. — Он сглотнул. — Но он старается. Особенно сейчас. И все же Беатрис не поняла до конца, но почему-то поверила. В его голосе было что-то, что не позволяло сомневаться. — Спокойной ночи, Данте. — Спокойной, Беа. Она закрыла глаза. Рука больше не болела. Страх ушел, спрятался в самый дальний уголок души, забился под ребра и затих. Рядом, на полу, сидел тот, кто обещал защищать. И почему-то это обещание звучало правдивее всех громких слов, которые она слышала в приюте. Утро было серым, но тихим. Дождь кончился, оставив после себя мокрые стекла и капли, дрожащие на подоконнике. В них отражался бледный свет, разбиваясь на тысячи крошечных радуг. Беатрис проснулась и первым делом посмотрела на левую руку. Обычная. Детская. С обкусанными ногтями и карандашным грифелем под ногтями. Она выдохнула. Весь воздух, который задержала, не замечая этого. На кухне грохотало — Данте в очередной раз пытался приготовить завтрак. Судя по запаху, на этот раз он решил сжечь не яйца, а тосты. Пахло горелым хлебом и чем-то еще — вроде бы кофе, но очень подозрительным кофе. Она встала, натянула свою огромную кофту, которая за ночь сползла на пол, и побрела на кухню босиком. Пол был холодным, но она привыкла. Данте стоял у плиты в одних джинсах, растрепанный, с лопаткой в руке, и сосредоточенно смотрел на сковороду, из которой валил черный дым. Его волосы торчали в разные стороны, на плече красовалась полоса сажи. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак почти готов. — Ты снова все сжег. — Это карамелизация. Высокая кухня. Так в дорогих ресторанах подают. — В дорогих ресторанах подают еду, которую можно есть. — Придирчивая. — Он обернулся, и она увидела, что он улыбается. — В кого ты такая? — Не знаю. — Она забралась на табуретку, поджав под себя ноги. — Наверное, в тебя. Данте замер с лопаткой в руке. Открыл рот, закрыл, снова открыл. Не нашел, что сказать. Отвернулся к плите, но она успела заметить, как дрогнули его губы. — Тосты, — объявил он, выкладывая на тарелку угольки. — Эксклюзив. Больше нигде не попробуешь. — Хорошо, — серьезно кивнула Беатрис. — А то я боялась, что придется где-то еще искать такие. Он фыркнул, но в голосе было что-то теплое. Они сидели за столом и пытались есть то, что когда-то было хлебом. Беатрис отковыряла кусочек, который уцелел больше других, и жевала, запивая водой. Данте мазал свой уголь маслом с таким видом, будто это был деликатес. — Данте? — сказала она вдруг. — А? — Спасибо. Что не испугался. Что не ушел. Он замер с куском тоста у рта. Посмотрел на нее долго, внимательно. Потом отложил тост. — Я же обещал. — В приюте тоже обещали. И не приходили. — Я не они. — Знаю. — Она улыбнулась — впервые за утро, робко, но искренне. — Ты другой. Днем пришел Моррисон. Он не стучал на этот раз — просто вошел, потому что дверь была не заперта. В одной руке он нес огромную коробку с пончиками, в другой — стопку старых книг, перевязанных бечевкой. — Решил, что девчушке нужно образование, — объявил он, громыхая книгами на стол. — А то этот оболтус, — он кивнул на Данте, — научит только пиццу заказывать и по стенам прыгать. — И стрелять, — добавил Данте из кресла, не поднимаясь. — Я еще стрелять учу. — Отлично. Будет ребенок с пистолетом. Мечта любого родителя. Беатрис сидела на диване, рисовала в новом блокноте. Моррисон подошел, сел рядом — диван жалобно скрипнул, но выдержал. Заглянул через плечо. На рисунке были три фигуры. Огромная в шляпе — он узнал себя по сигаре и брюшку. Большая в красном — Данте, с мечом и дурацкой ухмылкой, которую она ему нарисовала. И маленькая с белыми волосами — она сама, в своей огромной кофте. Они стояли рядом. Держались за руки. Внизу было подписано корявыми, еще детскими буквами: «Мои». Моррисон смотрел долго. Очень долго. Потом его огромная ладонь легла ей на голову — осторожно, будто она была стеклянной. — Я повешу это в офисе, — сказал он, и голос его звучал как-то странно. Хрипло. — Лучше любого контракта. Данте, сидевший в кресле с журналом, закатил глаза к потолку. — Офис у него. Там же бардак, как у меня. — У меня бардак творческий. У тебя — просто бардак. — Это дискриминация по признаку творчества. Они препирались еще минут десять, но Беатрис не слушала. Она смотрела на свой рисунок, на Моррисона, на Данте, и чувствовала то, чего не чувствовала никогда в жизни. Тепло разливалось под ребрами, щекотало где-то в груди, подбиралось к горлу. Не больно. Хорошо. За окном моросил дождь, но в агентстве было тепло и тихо. Пахло пончиками, табаком от Моррисона, порохом от Данте и еще чем-то — тем самым, что она начала называть про себя «запахом дома». Она была дома.