Пламя наследия

Возраст — странная штука. Для кого-то он измеряется свечами на торте и подарками, для кого-то — шрамами и выученными уроками. Беатрис Редгрейв встретила свой седьмой день рождения не за праздничным столом, а на тренировочном дворике за агентством, с деревянным мечом в руках и солью пота на лбу. Данте стоял напротив, лениво поигрывая своим клинком. Он никогда не потел — Беатрис это бесило. Красное пальто было небрежно накинуто на плечи, хотя утро выдалось прохладным, а в воздухе пахло приближающимся дождем. Он выглядел так, будто только что проснулся и решил размяться, хотя тренировка длилась уже час. — Медленнее, — сказал он, даже не запыхавшись. — Ты не демона рубишь, а воздух. Воздух не обижается, но и не боится. — Я стараюсь, — пропыхтела она, делая очередной выпад. Деревянный меч был легким, но руки уже гудели от усталости. — Стараться мало. Надо делать. Она зарычала от досады и рубанула по тренировочному чучелу, вложив в удар всю злость. Чучело — старый мешок, набитый тряпками и подвешенный на цепи — качнулось, но устояло. Солома брызнула из прорехи. Данте хмыкнул: — Уже лучше. Злость — хорошее топливо. Но не единственное. Беатрис вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на него. Он стоял в луче утреннего солнца, которое редко заглядывало в Ред-Грейв, белые волосы отливали серебром, в серых глазах плясали смешинки. Он выглядел… Как дома. Как то место, где она хотела быть всегда. — Отдыхай, — сказал он, заметив, как она тяжело дышит. — Пять минут. Потом еще круг. — Ты издеваешься! — Тренирую силу воли. Иди, я пока проверю почту. Она швырнула меч в траву и плюхнулась рядом, чувствуя, как дрожат мышцы. Данте скрылся в агентстве, и через минуту оттуда донесся звук открываемой банки с газировкой. В тот день, когда появилась Триш, Беатрис как раз дорисовывала очередной рисунок в своем блокноте — том самом, подаренном Моррисоном. Она сидела на полу, скрестив ноги, положив блокнот на диван, и старательно выводила линии. На рисунке были двое: большой в красном и маленькая с белыми волосами. Они стояли на мосту, а внизу текла река, которую она никогда не видела, но представляла — широкую, темную, с отражениями огней на воде. Данте, как обычно, валялся в кресле с журналом. На этот раз журнал был про оружие — Беатрис уже научилась различать их по обложкам. На его коленях лежала наполовину съеденная пицца, и он периодически откусывал кусок, не отрывая взгляда от страниц. В дверь постучали. Не как Леди — не с грохотом, от которого сыпалась штукатурка. Не как Моррисон — с его особым ритмом. Как-то иначе. Изящно. Три коротких удара, пауза, еще два. Данте лениво повернул голову: — Открыто! Дверь открылась, и в проеме возникла женщина. Беатрис замерла с карандашом в руке. Женщина была высокой, стройной, с атлетичной фигурой, которую подчеркивала облегающая черная кожа. Короткий открытый топ на молнии, облегающие брюки с декоративными швами, высокие сапоги на каблуках. Длинные светлые волосы — почти белые, как у Данте, но теплого, золотистого оттенка — ниспадали на плечи. А лицо… Беатрис смотрела на это лицо и не могла отвести взгляд. Оно было красивым — очень красивым. Правильные черты, голубые глаза, мягкая линия губ. Но что-то в нем казалось знакомым. Будто она уже видела его где-то. Только не могла вспомнить где. Женщина окинула взглядом комнату — бардак, разбросанные носки, пустые коробки из-под пиццы, гору грязной посуды на столе — и остановилась на Беатрис. В ее глазах мелькнуло удивление, быстро смененное любопытством. — Данте, — голос у женщины оказался низким, с легкой хрипотцой, — ты не говорил, что у тебя… Ребнок на иждивении. — А ты не спрашивала. — Данте даже не подумал встать с кресла, но Беатрис заметила, как напряглись его плечи. Рука, лежавшая на подлокотнике, чуть сжалась в кулак. — Беа, это Триш. Триш, это Беа. Она рисует демонов лучше, чем ты их выслеживаешь. Беатрис показалось, что недавно последняя фраза была уже произнесенной. И, вроде, когда приходил Моррисон. — Приятно познакомиться, — Триш улыбнулась. Улыбка была теплой, почти нежной, но в глазах оставалось что-то… Другое. Что-то, чего Беатрис не могла понять. Какая-то глубокая, старая печаль. — Данте, нам нужно поговорить. — Валяй. Беа все равно не поймет половины. — Ты уверен? — Абсолютно. Триш вздохнула, но спорить не стала. Она прошла в комнату, и Беатрис заметила, как двигается эта женщина — плавно, грациозно, будто танцуя. Как хищница. Но при этом в каждом движении чувствовалась сдерживаемая сила. Они говорили на кухне, вполголоса, но Беатрис слышала каждое слово. Она вообще стала слышать лучше в последнее время — наверное, из-за демонической крови. Она замерла, притворяясь, что увлечена рисунком, но карандаш давно остановился. — Тот демон, которого я выслеживала последние месяцы, — говорила Триш, — он охотился за кем-то. Я думала, за мной. Оказалось — нет. — И за кем же? — Я не знала тогда. Но когда я его уничтожила, нашла кое-что. Записи. Имена. Метки. — И? — И поняла, что он искал ребенка. Конкретного ребенка. С кровью Спарды. Тишина. Беатрис затаила дыхание. Сердце забилось где-то в горле. — Триш, — голос Данте стал ниже, тверже. В нем появились стальные нотки, которых Беатрис почти не слышала раньше. — Ты уверена? — Абсолютно. У него были координаты. Район, где стоял приют. И дата. Примерно шесть лет назад. Снова тишина. Беатрис смотрела на свои руки, сжимающие карандаш так, что костяшки побелели. Ее искали. Демон. Который теперь мертв, потому что Триш его убила. — Он больше не придет, — сказала Триш. — Я лично проследила. Но Данте… Кто-то послал его. Кто-то наверху знает. — Я разберусь. — Я знаю. Поэтому и пришла. — Пауза. — Ты не один, Данте. Если понадобится помощь… — Справлюсь. — Знаю. Но предложение остается. После ухода Триш Данте долго сидел молча. Беатрис делала вид, что рисует, но на самом деле смотрела на него краем глаза. Он сидел в кресле, уставившись в одну точку на стене, и о чем-то напряженно думал. На лбу пролегла глубокая складка, которой она раньше не замечала. Он встал, подошел к окну. Смотрел на улицу, на серое небо, на редкие капли дождя, начинающие падать. Стекло было мутным, в разводах, и его отражение казалось призрачным. — Беа, — позвал он, не оборачиваясь. — Да? — Ты слышала? — Слышала. Он повернулся. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не страх — что-то другое. Благодарность? Облегчение? Или, может быть, усталость — глубокая, давняя, которую он носил в себе годами. — Тот демон, про которого говорила Триш… Он охотился за тобой. Все это время. А она его убила. Сама того не зная, что сделала. — Значит, он больше не придет? — Не придет. Беатрис помолчала, переваривая. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Ее искали. За ней охотились. А она даже не знала. — А другие придут? — спросила она тихо. — Могут. — Он подошел, сел на диван рядом. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала исходящее от него тепло. — Но теперь я знаю. И буду готов. — Мы будем готовы, — поправила она, глядя ему в глаза. Он улыбнулся — устало, но тепло. В уголках глаз собрались морщинки. — Мы, мелкая. Мы. Вечер спустился на Ред-Грейв незаметно, как это всегда бывало в дождливую погоду. За окном моросило, капли стучали по карнизу, создавая тот самый убаюкивающий ритм, к которому Беатрис привыкла за последние месяцы. В агентстве было тихо, только телевизор бормотал что-то неразборчивое — какое-то ток-шоу, которое Данте включил для фона, но никто не смотрел. Беатрис сидела на диване, поджав ноги, укутанная в плед. Кулон на шее — тот самый, что висел все эти месяцы — все еще отсутствовал. Поэтому она вертела ткань пледа в пальцах, как делала всегда, когда думала о чем-то важном. Данте сидел в своем кресле, положив ноги на журнальный столик. В руке он держал бутылку с чем-то, что Беатрис не разрешалось пробовать. Он смотрел в телевизор, но она знала — он тоже думает. О чем-то своем. — Данте? — позвала она, нарушая тишину. — М? — Кто она такая? Триш? Он повернул голову, посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, облегчение от того, что вопрос наконец задан. Данте помолчал. Сделал глоток из бутылки, поставил ее на стол. Взял паузу, собираясь с мыслями. — Сложный вопрос, — сказал он наконец. — Триш — это создание Мундуса. Демона, который убил мою мать. Беатрис подняла голову, всматриваясь в его лицо. Она знала, что Данте не любит говорить о прошлом. Но сейчас, в этом полумраке, под шум дождя, слова шли легче. — Он сделал ее? Как… Как куклу? — Примерно. Он создал ее, используя внешность Евы. Моей матери. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Чтобы манипулировать мной. Чтобы я доверял ей. Сработало. Сначала. — А потом? — Потом она выбрала другой путь. Сама. — Он посмотрел на Беатрис. В его глазах было что-то, чему она не знала названия. Что-то глубокое и очень личное. — Это важно, Беа. Не важно, кем тебя создали или родили. Важно, кем ты решила стать. Беатрис кивнула, принимая ответ. Она уже знала, что мир сложнее, чем кажется. Что демоны могут быть хорошими, а люди — плохими. Что ее собственная кровь — наполовину демоническая — не делает ее монстром. — Она красивая, — сказала Беатрис. — Триш. Очень. — Да, — согласился Данте. — Она похожа на мою маму. Очень похожа. — А у тебя есть фотография? Твоей мамы? Данте кивнул. Встал, подошел к старому комоду в углу — тяжелому, дубовому, с выдвижными ящиками, которые вечно заедали. Он покопался в одном из них, перебирая какие-то бумаги, старые квитанции, пустые обоймы. Наконец достал потрепанную фотографию, протянул Беатрис. Она взяла осторожно, будто величайшую драгоценность. Края были обтрепаны, на сгибах виднелись белые полоски — фотографию часто пересматривали, часто носили с собой. На снимке была женщина. Красивая, с длинными светлыми волосами, с доброй, мягкой улыбкой. Она стояла в саду, среди цветов — Беатрис узнала розы и пионы — и смотрела в объектив с такой теплотой, что у Беатрис защемило сердце. — Она… — Беатрис перевела взгляд с фотографии на дверь, за которой скрылась Триш, и обратно. — Она правда похожа. Очень. — Знаю. — Ты скучаешь по ней? Данте молчал долго. Так долго, что Беатрис уже решила — не ответит. Дождь стучал по стеклу, где-то далеко завыла сирена. В комнате было тихо и тепло. — Каждый день, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, будто он говорил сквозь воду. — Каждый день, Беа. Беатрис смотрела на фотографию, на женщину с добрыми глазами, на мужчину, сидящего рядом, и чувствовала, как в груди разрастается что-то теплое и щемящее одновременно. Она представила, каково это — потерять маму. Она знала это чувство, хоть и не помнила свою. — Она бы тобой гордилась, — сказала она тихо. — Я думаю. Данте посмотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом улыбнулся — совсем чуть-чуть, уголками губ. Но в этой улыбке было столько всего, что Беатрис не могла прочитать и половины. — Спасибо, мелкая. Ночь опустилась на агентство тихо, как кошка, пробравшаяся в дом. Дождь усилился, барабанил по крыше, стекал по стеклам мутными ручьями. Беатрис лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного и того же — вокруг Триш, вокруг Евы, вокруг того, что Данте рассказал. Она повернулась на бок, посмотрела на него. Он сидел в кресле, как всегда, с мечом под рукой. Глаза его были закрыты, но она знала — он не спит. Он никогда не спал по-настоящему, когда она была рядом. — Данте? — позвала она шепотом. — М? — А почему ты мне помогаешь? — Она приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо в полумраке. — Ты мог бы отдать меня в приют. Или просто выгнать. А ты здесь. Всегда. Почему? Данте не ответил сразу. Он открыл глаза, посмотрел на нее. В темноте его зрачки казались огромными, почти черными. Потом перевел взгляд куда-то в сторону, на стену, где плясали тени от уличных фонарей. Беатрис уже привыкла к его долгим паузам — он никогда не говорил просто так, только когда слова созревали внутри. Он вздохнул. Медленно, тяжело. Провел рукой по лицу, будто стирая с него усталость, которая копилась годами. Потом встал. Подошел к своему пальто, висевшему на спинке стула. Беатрис следила за ним взглядом. Он стоял к ней спиной, и она не видела его лица, только широкие плечи, обтянутые футболкой, и белые волосы, чуть взлохмаченные после дня. Он долго шарил во внутреннем кармане. Что-то звякнуло — металл о металл. Потом он замер. На секунду ей показалось, что он передумал, что сейчас уберет руку и вернется в кресло, так ничего и не сказав. Но он повернулся. В его руке что-то блеснуло. Тускло, но Беатрис сразу узнала этот блеск. Сердце пропустило удар. Данте подошел к дивану. Сел на край, рядом с ней. Опустил руку — и разжал пальцы. На его ладони лежал кулон. Серебряный, на тонкой цепочке. Тот самый. С гравировкой, которую она помнила наизусть, которую перебирала пальцами тысячи раз в приюте, когда ей было страшно или одиноко. Беатрис смотрела на него и не верила своим глазам. Села на диване, подтянув колени к груди. Протянула руку — и замерла в сантиметре от него, боясь, что он исчезнет, что это сон. — Это… Это мой, — прошептала она. Голос сорвался, стал хриплым, почти неслышным. — Тот самый. Я думала, я потеряла его навсегда. В ту ночь… Я обыскала все вокруг. Ползала в грязи, перебирала листья, камни, а его не было. — Ты не теряла, — сказал Данте. Голос его звучал глухо, будто слова приходилось выдавливать из себя. — Я забрал его в ту ночь. В ночь пожара. Когда нашел тебя. Беатрис подняла на него глаза. В них было непонимание, боль, надежда. — Зачем? Он не отвел взгляда. Смотрел прямо, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Ты лежала без сознания. Я подобрал тебя, отнес в сарай. А когда вернулся к пепелищу — увидел его в грязи. Поднял. Прочитал имя. Она молчала, боясь спугнуть его слова. — Тони Редгрейв, — произнес он медленно, будто пробуя имя на вкус впервые за много лет. — Это имя я оставил много лет назад. Решил, что оно мне больше не нужно. Что я буду просто Данте. А тут… Оно лежало в грязи. И я понял. — Он сглотнул. — Понял, что ты моя. Беатрис смотрела на него, на кулон, снова на него. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. — И ты молчал, — прошептала она. — Все это время… Ты знал и молчал! — Знал. — Он не оправдывался. Просто признавал. — И молчал. Потому что боялся. — Чего? — Тебя. — Он усмехнулся горько, одними уголками губ. — Боялся, что ты возненавидишь меня. За то, что меня не было. За то, что ты росла одна в этом приюте, пока я… Жил своей жизнью. За то, что я не искал тебя. — А почему ты не искал? — В голосе появилась боль. Острая, детская, несправедливая. — Почему? — Потому что не знал. — Он накрыл ее руку своей ладонью. Теплой, шершавой, надежной. — Я не знал, что ты существуешь. Твоя мать… Мы не были вместе, но тайком все же встречались. Но у нас была только одна ночь, много лет назад. Я ушел, она осталась. Я не знал, что она родила. Не знал, что ты есть. Беатрис молчала. Смотрела на их руки — его большую, ее маленькую. На кулон, лежащий между ними. — Я каждый день носил его с собой, — тихо сказал Данте. — В кармане. Ближе к сердцу. Думал, что когда-нибудь… Когда ты будешь готова. Когда я буду готов… Я отдам. И расскажу. — А сейчас? — Она подняла глаза. В них блестели слезы, но она не плакала — держалась. — Сейчас мы готовы? Он посмотрел на нее долго. Очень долго. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так любила. Теплой, чуть виноватой, но настоящей. — Думаю, да, — сказал он. — Больше ждать нельзя. Он взял кулон, осторожно, будто делал это впервые в жизни, расстегнул замочек. Беатрис подалась вперед, подставляя шею. Цепочка легла на кожу. Металл был теплым — от его руки, от его тепла. Кулон привычно устроился на груди, на том самом месте, где должен был быть все эти месяцы. Беатрис опустила голову, посмотрела на него. Пальцы сами потянулись к гравировке. «Тони Редгрейв». — Тони Редгрейв, — прочитала она вслух. — Это ты. — Был, — поправил Данте. — Теперь я просто Данте. Твой папа, который не умеет готовить и вечно должен денег. Она засмеялась. Сквозь слезы, сквозь дрожь в голосе, но засмеялась. И бросилась к нему. Он поймал ее, прижал к себе, обнял так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет. Она чувствовала, как бьется его сердце — быстро, взволнованно, совсем не так, как всегда. — Прости, — прошептал он в ее волосы. — За все. За эти шесть лет. За то, что тебя не было. За то, что я узнал так поздно. — Ты здесь, — сказала она, уткнувшись носом в его плечо. — Ты сейчас здесь. Это главное. — Я не уйду, — пообещал он. — Никогда больше не уйду. Обещаю. Они сидели на диване, прижавшись друг к другу. Беатрис вертела кулон в пальцах, разглядывала гравировку при свете ночника. Цепочка переливалась, буквы отбрасывали тени. — Расскажи про них, — попросила она. — Про маму. Про твою семью. Данте рассказывал долго. Голос его был тихим, иногда срывался, но он не останавливался. Слова лились, будто прорвало плотину, за которой годы молчания. О матери. О Еве. Какая она была — красивая, добрая, сильная. Как пекла печенье, которое вечно подгорало, но они с братом ели и нахваливали, потому что видели, как она старается. Как пахло в доме, когда она готовила — ванилью, корицей, чем-то теплым и родным. Как она пела по утрам, и этот звук будил их лучше любого будильника. О Спарде. О легендарном демоне, который полюбил человека. Который защищал людей от своих. Который отдал жизнь за тех, кого любил. Который научил их с братом главному — сила не в мышцах, сила в выборе. — Он был героем, — сказал Данте. — Настоящим. Не таким, как в книжках. Он ошибался, сомневался, но всегда делал то, что считал правильным. Я стараюсь быть на него похожим. Не всегда получается. — Получается, — уверенно сказала Беатрис. — Ты хороший. Он улыбнулся, потрепал ее по голове. Рука задержалась на макушке чуть дольше, чем нужно. — Спасибо, мелкая. Она хотела спросить про брата. Про того, о ком он упомянул — «мы с братом». Но что-то в его голосе, в том, как он замолкал, когда говорил о детстве, остановило ее. Не сейчас. Потом. Когда он будет готов. — А как звали мою маму? — спросила Беатрис, когда они уже лежали — она на диване, он в кресле, но теперь кресло было придвинуто ближе, почти вплотную. — Лилиана, — ответил Данте. — Красивое имя. Она была красивая. — Я похожа на нее? — Очень. — Он улыбнулся в темноте. Она видела отблеск улыбки в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы. — Такие же глаза. Только волосы мои. — Это хорошо? — Это прекрасно. Она помолчала, переваривая. Сжимала кулон в кулаке, чувствуя, как металл греется от тепла тела. — Данте? — М? — Спасибо, что сказал. Что не ушел. Он не ответил. Но она знала — он улыбается. Она слышала это по дыханию. — Данте? — М? — А как мне тебя называть? Папа? Данте? Отец? Данте задумывается. — Как хочешь. Главное — не «дядя». Я от этого дергаюсь. Она фыркает. — Папа. — пробует на вкус. — Папа Данте. — Звучит как название рок-группы. — Папа Данте и его сгоревшие яйца. Он смотрит на нее с притворным ужасом. — Ты становишься жестокой. — Это ты виноват. Я у тебя учусь. И впервые за долгое время они смеются вместе. Второй год пролетел как одно долгое утро. Тренировки, тренировки, тренировки. Данте был строгим учителем — не давал поблажек, заставлял повторять одно и то же сотни раз. — Еще раз, — говорил он, когда она валилась с ног от усталости. — Я устала. — Демонам плевать, устала ты или нет. Еще раз. Она злилась, но делала. И с каждым разом получалось лучше. Серена откликалась быстрее, движения становились точнее, дыхание — ровнее. Домашнее обучение проходило... своеобразно. Данте объяснял математику на примере пиццы, географию — на карте мест, где убивал демонов, историю — на легендах о Спарде. — Дроби, — объявил он однажды, водружая на стол коробку с пиццей. — Смотри. Пицца — это целое. Если разделить ее на восемь кусков, каждый кусок — одна восьмая. — А если ты съешь пять? — спросила Беатрис, уже зная ответ. — Тогда я молодец, а ты злишься. — А если я съем три? — Тогда ты умная, а я злюсь. Но я большой, могу отобрать. — Попробуй. Он попробовал. Она увернулась, схватила два куска и убежала на диван. Данте ржал так, что, наверное, соседи слышали. Беатрис смеялась вместе с ним, и этот смех был лучшей наградой за утренние тренировки. Леди приходила часто. Теперь уже не только за деньгами — просто так, посидеть, поболтать, иногда остаться на ужин. Она больше не требовала долг с прежней жесткостью, хотя Данте все еще должен был — и много. Но теперь в ее взгляде, когда она смотрела на Беатрис, появлялось что-то теплое. Однажды Беатрис открыла свой блокнот и нашла там несколько купюр. Спросила Данте — тот удивился. В следующий приход Леди она заметила, как та, уходя, что-то кладет в блокнот на столе. — Леди? — позвала она. Леди замерла в дверях, но не обернулась. Плечи ее чуть напряглись. — Чего? — Зачем? Пауза. Долгая. Потом Леди сказала, не оборачиваясь: — Трать с умом. И не говори Данте — он начнет просить взаймы. Дверь закрылась. Беатрис достала купюры, пересчитала. Спрятала обратно в блокнот, туда, где лежали рисунки. В тот вечер она нарисовала Леди — с пистолетом, в своей обычной агрессивной позе, но с чуть заметной улыбкой. Самой настоящей, не напускной. Спрятала рисунок в блокнот, туда же, где лежали деньги. Третий год принес новые навыки и новые уроки. Беатрис в свои девять лет фехтовала уже уверенно, красиво. Серена откликалась на каждый вызов, будто читала мысли. Меч стал продолжением ее руки, частью тела. Но ошибки все еще случались. Иногда она сбивала стойку, иногда замах был слишком широким, иногда она уставала раньше, чем нужно. И каждый раз это бесило ее до слез. После одной особенно неудачной тренировки она сидела в углу дворика и плакала. Не громко — тихо, уткнувшись лицом в колени, сжавшись в маленький комок. Тренировочный меч валялся в траве, забытый. Данте нашел ее не сразу. Сел рядом на корточки. Трава под ним была мокрой после утреннего дождя, но он не обратил внимания. — Эй, — тихо сказал он. — Ты чего? — Я не могу, — всхлипнула она. — У меня не получается. Я никогда не научусь так, как ты. — Глупая. — Я не глупая! — Глупая, если так думаешь. — Он вздохнул. Провел рукой по ее волосам, убирая прилипшие ко лбу пряди. — Знаешь, сколько раз я ошибался, когда учился? Тысячи. Миллионы. Я падал так часто, что считал трещины в асфальте по именам. Она подняла голову, посмотрела на него красными глазами. Нос распух, щеки мокрые от слез. — Врешь? — Нет. — Он улыбнулся. — Но я вставал. Каждый раз. Потому что знал: если не встану, то проиграю. А я не люблю проигрывать. — Я тоже не люблю. — Тогда вставай. И пошли тренироваться дальше. Она встала. Вытерла слезы рукавом куртки. Взяла меч. — Я стану сильной, — сказала она. — Обещаю. — Знаю. — Он потрепал ее по голове. — Ты уже сильная. Просто еще не знаешь об этом. Триш появлялась редко, но каждый ее визит был событием. Она привозила книги — настоящие, с картинками и подробными описаниями демонов. Учила распознавать их по следам, по запаху, по звукам, по тому, как меняется воздух перед их появлением. — Фехтование — это хорошо, — говорила она. — Но знание — лучше. Ты должна знать врага в лицо. Знать, чего бояться, а что — просто пугалка. Беатрис слушала, впитывая каждое слово. Она уже знала, что Триш — не совсем человек. Чувствовала это по тому, как та двигалась, как говорила, как смотрела. Но не спрашивала. Если надо будет — расскажут. В один из таких дней Беатрис получила от Триш необычный подарок. Маленькая коробочка, обернутая темной бумагой. Внутри лежали серьги — длинные, золотистые, в виде крестиков. Они мягко покачивались, ловили свет и отбрасывали теплые блики на стену. — Это мне? — Беатрис смотрела на них с благоговением. Она никогда не носила украшений, кроме кулона. — Ты уже большая, — просто сказала Триш. — Такие вещи носят охотницы. Данте, наблюдавший со стороны, только хмыкнул: — Главное, чтобы в драке не потеряла. — Не потеряю, — серьезно ответила Беатрис и в тот же вечер проколола уши. Больно было только сначала, но она стерпела — привыкла терпеть. С тех пор серьги стали частью ее образа. Они мягко позвякивали, когда она двигалась, и Беатрис нравился этот тихий звук — он напоминал ей, что она не одна, что у нее есть те, кто дарит подарки просто так. Однажды Триш задержалась допоздна. Они сидели втроем — Данте, Триш, Беатрис — и пили чай (Данте пил что-то покрепче из высокой бутылки, но Беатрис делала вид, что не замечает). За окном лил дождь, в агентстве было тепло и уютно. — Знаешь, — сказала Триш, глядя на Беатрис поверх кружки, — ты становишься похожа на него. — На Данте? — И на него тоже. — Триш перевела взгляд куда-то в сторону, будто видела что-то, невидимое другим. — Но есть в тебе что-то… Другое. Спокойное. Холодное. Я знала одного человека с таким взглядом. Беатрис посмотрела на Данте. Тот отвел глаза. Сжал бутылку чуть сильнее, чем нужно. — Кого? — спросила она. — Не важно, — ответила Триш. — Просто будь собой. Четвертый год начался с нового навыка — стрельбы. Данте достал старый пистолет, показал, как разбирать, чистить, заряжать. Детали блестели маслом, механизмы щелкали с приятным металлическим звуком. — Оружие — это продолжение руки, — объяснял он, держа пистолет на раскрытой ладони. — Ты должна чувствовать его, как свою кожу. Знать, как оно дышит, как живет. Первые попытки были ужасными. Беатрис мазала по банкам, стоящим в трех метрах. Пули взрывали землю, уходили в небо, рикошетили от стен — куда угодно, только не в цель. Данте ржал: — Ты целишься или воробьев пугаешь? Она злилась, сжимала зубы и продолжала. Час за часом, день за днем. Стреляла, пока не начинали дрожать руки. Чистила оружие, заряжала снова. Стреляла. Через месяц она попадала в банку с трех шагов. Еще через месяц — с пяти. А через три — могла сбить крышку с банки, не задев саму банку. А потом Моррисон и Леди сделали ей подарок. Подарок на десятилетие. Они пришли вместе — редкое событие. Моррисон нес коробку, перевязанную бечевкой. Леди шла рядом с загадочным видом, покусывая губу, чтобы не улыбнуться раньше времени. — Это тебе, — сказал Моррисон, ставя коробку на стол. Коробка была тяжелой, деревянной, с медными уголками. Беатрис открыла. Внутри, на бархатной подложке, лежали два пистолета. Маленькие, изящные, идеально подогнанные под детскую руку. Белые, с серебряными вставками, с гравировкой на рукоятях: «Люмен» и «Умбра» — «Свет» и «Тень». — Они… Мне? — она не верила своим глазам. Переводила взгляд с пистолетов на Моррисона, на Леди, снова на пистолеты. — Только не взорви агентство, — добавила Леди из-за спины Моррисона. — Данте мне еще должен. Беатрис смотрела на пистолеты и чувствовала, как к глазам подступают слезы. Не от грусти — от чего-то другого. Теплого, огромного, распирающего грудь. Она обняла сначала Моррисона — он покраснел, закряхтел, но не отстранился. Потом Леди. Та замерла, будто не зная, что делать, а потом осторожно, неуклюже погладила ее по голове. — Спасибо, — прошептала Беатрис. — Спасибо вам. — Ладно, — буркнула Леди, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Тренируйся. И не вздумай стрелять в меня. — Только если ты не будешь должна Данте, — серьезно ответила Беатрис. Моррисон засмеялся. Леди фыркнула. Данте, сидевший в кресле с журналом, улыбнулся в страницы так, что было видно только его глаза. Пятый год подходил к концу, и Беатрис входила в тот возраст, когда дети меняются быстрее всего. Ей было одиннадцать, и эти годы, проведенные в агентстве, сделали с ней то, что не смог бы сделать никакой приют. Она вытянулась. Стала выше, стройнее, но в движениях появилась та особая плавность, которая бывает только у тех, кто с детства владеет оружием. Длинные прямые волосы платинового оттенка теперь доставали почти до пояса. Она часто собирала их в хвост во время тренировок, но в обычные дни оставляла распущенными, и они ниспадали на плечи тяжелым шелковистым водопадом. Лицо ее сохранило ту особую бледность, но голубые глаза смотрели уже не по-детски — внимательно, цепко, иногда даже слишком пристально для девочки ее возраста. В ушах покачивались длинные золотистые серьги-крестики — подарок Триш. Они стали ее талисманом, и она снимала их только перед сном. Одевалась Беатрис теперь по-своему, собрав тот образ, в котором чувствовала себя уверенно. Синяя куртка с воротником, отделанным белым пушистым мехом — эту куртку она выбрала сама, когда они с Данте ходили по магазинам. Он тогда долго ворчал, что она выбирает слишком долго, но когда она вышла из примерочной, замолчал. А потом сказал только: «Нормально. Бери». Под курткой виднелась темная майка с высоким горлом, плотно облегающая тело. А на груди, поверх майки, лежала тонкая золотистая цепочка с кулоном — тем самым, с гравировкой «Тони Редгрейв». Она никогда его не снимала. Руки защищали темные перчатки без пальцев — практичная вещь, чтобы не скользила рукоять меча и не сбивались костяшки при ударе. На ногах — облегающие черные брюки со множеством карманов, заправленные в высокие коричневые ботинки на шнуровке. Тяжелая обувь, надежная, как и все в ее новом мире. Она стояла у окна агентства, глядя на моросящий дождь, и в ее позе было что-то такое спокойное. Слишком спокойное для ребенка. Руки сложены на груди, взгляд устремлен вдаль, ни одного лишнего движения. Данте наблюдал за ней из кресла, прикрывшись журналом. Она не знала, что он смотрит. И каждый раз, видя ее такой — замершей, холодной, просчитывающей что-то в голове, — он чувствовал, как внутри что-то сжимается. Слишком похожа. Слишком. Та же манера замирать перед решением. Тот же взгляд — будто взвешивающий, оценивающий, ищущий слабые места. Та же экономия движений, когда она тренировалась с Сереной — ни одного лишнего жеста, только холодная эффективность. Вергилий. Имя брата всплывало в голове каждый раз, когда Беатрис вот так замирала у окна или на тренировочном дворике, просчитывая следующий удар. Данте прогонял эти мысли, но они возвращались. Упрямо, навязчиво, как напоминание о том, что кровь Спарды течет в ней не только от него. Но он молчал. Не время. Может быть, никогда не будет времени. В тот вечер Леди пришла не одна, а с новостями. — Данте, — сказала она с порога, без обычных приветствий. Лицо ее было серьезным, собранным. — Есть разговор. — Валяй. — Заказ из Фортуны. Тамошний орден Святого Меча творит что-то странное. Демоны, ритуалы, подозрительная активность. Местные охотники ничего не могут сделать. Нужно, чтобы кто-то разобрался. — И ты решила, что этот кто-то — я? — Ты лучший. — Леди усмехнулась, но усмешка вышла натянутой. — И самый дешевый, потому что в долгах. Беатрис слушала, затаив дыхание. Фортуна. Орден. Новое место, новые демоны. Она смотрела на Данте и уже знала, что скажет. Ночью она не спала. Сидела на диване, сжимая кулон, и ждала, когда он заговорит. Дождь за окном моросил, создавая привычный фон. Данте подошел сам. Сел рядом. Диван скрипнул под его весом. — Ты хочешь поехать, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Да. — Опасно. — Я знаю. — Там могут быть демоны. Настоящие, не учебные. — Я знаю. — Я не смогу следить за тобой каждую секунду. Она повернулась к нему. В свете ночника ее глаза казались огромными, но взгляд был твердым — не детским. — Я не прошу, чтобы ты за мной следил. — Голос звучал спокойно, ровно. — Я прошу взять меня с собой. Как напарника. Данте хмыкнул. Коротко, без веселья. — Напарника. В одиннадцать лет. — В одиннадцать лет я уже пять лет тренируюсь. — Она не отводила взгляда. — Я владею Сереной. Я стреляю из Люмен и Умбры. Я знаю демонов лучше, чем половина взрослых охотников. Триш сказала. — Триш много чего говорит. — Она права. — Беатрис сжала кулон в кулаке. — Ты сам меня учил. Ты говорил: «Сила не в возрасте, сила в том, что ты можешь». Данте молчал. Смотрел куда-то в сторону, на стену, где плясали тени. — Я не хочу сидеть здесь и ждать, — тихо сказала она. — Каждый раз, когда ты уходишь, я жду. И боюсь. А если с тобой что-то случится там, а меня нет рядом? Если я могла бы помочь, но меня не взяли? Голос ее дрогнул, но она справилась. — Я не хочу больше бояться. Я хочу быть рядом. Данте повернулся к ней. Посмотрел долго, изучающе. На платиновые волосы, разметавшиеся по плечам. На серьги-крестики, качнувшиеся от резкого движения. На кулон, который она сжимала так, будто это был якорь в штормящем море. — Ты правда хочешь ехать? — спросил он. Серьезно, без обычной ленивой усмешки. — Правда. — Даже если там опасно? — Поэтому и хочу. — Даже если придется убивать? Она замерла. Всего на секунду. Потом кивнула. — Я уже убивала. Того демона, на ночной вылазке. Помнишь? — Помню. — Я не боюсь. Данте вздохнул. Провел рукой по лицу, будто счищая усталость. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Беа? — спросил он. — В чем? — Ты слишком похожа на меня. Упрямая до безумия. Она улыбнулась — робко, но с надеждой. — Это плохо? — Это адски неудобно. — Он взъерошил ей волосы, как делал, когда она была маленькой. — Ладно. Собирайся. Она замерла. Не веря. — Правда? — Правда. — Он усмехнулся. — Но если ты там погибнешь, я тебя воскрешу и убью снова. Поняла? Она засмеялась — звонко, радостно, совсем по-детски. Бросилась к нему, обняла, прижалась изо всех сил. — Спасибо, пап. Он обнял в ответ. Крепко. Как в ту ночь, когда отдал кулон. — Только не лезь вперед меня, — сказал он в ее волосы. — Дай мне хотя бы делать вид, что я тебя защищаю. — Договорились. Утром Беатрис стояла у мотоцикла, проверяя снаряжение. Серена за спиной, пистолеты на поясе, в карманах куртки — запасные обоймы и немного денег, которые Леди тайком подкинула в блокнот. Данте вышел из агентства, на ходу застегивая красное пальто. Остановился, оглядел ее с ног до головы. — Выглядишь почти как настоящий охотник, — сказал он. — Почти? — Настоящие охотники умеют готовить. А ты только мои тосты спасаешь. Она фыркнула. Леди стояла в дверях, скрестив руки на груди. — Присмотри за ним, — сказала она Беатрис. — А то он без присмотра вечно вляпывается. — Присмотрю, — серьезно ответила Беатрис. Моррисон, сидевший в кресле с газетой, поднял голову: — Удачи, дитя. И помни: стреляй первой, спрашивай потом. — Это я умею. Данте завел мотоцикл. Двигатель взревел, разрывая утреннюю тишину. — Залезай, — кивнул он Беатрис. Она ловко забралась на заднее сиденье, обхватила его за талию. Куртка с меховым воротником защищала от ветра, серьги-крестики покачивались в такт дыханию. — Готова? — крикнул он, оборачиваясь. — Готова. Мотоцикл сорвался с места, умчался в серое утро, оставляя за собой только шлейф выхлопных газов. Леди и Моррисон стояли на пороге агентства, глядя вслед. — Думаешь, справятся? — спросила Леди. Моррисон затянулся сигарой, выпустил дым к небу. — Данте — лучший. А она его дочь. Справятся. К тому же Триш тоже там будет. Беатрис прижималась к спине отца, чувствуя, как ветер треплет волосы. Город проносился мимо, серый и мокрый, но впереди было что-то новое. Фортуна. Орден. Демоны. Она не боялась. Рядом был он. А больше ничего и не нужно.