Хищники

«Дорогой дядюшка Роджер, Спешу сообщить тебе радостную новость. Я все-таки получил работу в лаборатории, не передать словами, как я счастлив. Я бодр и весел как никогда. Моим наставником вызвался стать мой профессор из академии, профессор Генри Гапрен. Он настоящий профессионал, и я уверен, что он даст мне неоценимый научный опыт. Все складывается именно так, как мы хотели. Если все пойдет так же хорошо, я с радостью настою на постоянной работе на полную ставку. Верьте в меня, мои дорогие. Ваш дорогой племянник, Рэй Хэтчер.» Я переступил порог лаборатории, и со странной, глуповатой улыбкой вздохнул. Выглядел я, должно быть, как идиот. В выглаженной до хруста рубашке, с сияющим энтузиазмом лицом, и даже мертвые впалые щеки налились, кажется, счастливым румянцем. Ну прямо первокурсник. Но воротник душих хуже петли. Окунувшись в шлейф реактивов и спирта, я следовал за профессором, бегло объясняющим мне расположение оборудования и устройство лаборатории. — Вот здесь у нас, э-э-э, основная рабочая зона. Центрифуга, спектрофотометр… ты, конечно, помнишь принцип работы? — Откуда? — не понял я, напоминая, что я узнал о производстве лишь пару недель назад. Профессор замялся. — Ну... Ты быстро освоишься, это... Это в общем-то не сложно. Колбы, пробирки, всё как полагается, — он бережно провел пальцем по краю стерильного стола, оставив на нем мгновенно исчезающий след. — Но наше главное сокровище... Он неуверенно указал на массивный холодильник, похожий на саркофаг. — ...хранится здесь. Исходный материал. Донорская плазма, стабилизированная по нашей уникальной методике. Я кивал, с лицом старательного ученика. Профессор подробно объяснил, как именно происходит синтез гемосина. Попутно я делал пометки в голове. — А вот сердце нашего производства! Автоматический диализатор. Он, можно сказать, очищает жизненную силу, удаляя всё лишнее... Ну, антигены, белки, которые могут вызвать...гм...нежелательную реакцию. — То есть все, что образует непосредственно кровь. — Да, — неуверенно кивнул профессор, словно его окунули в неудобную, но очевидную правду. — Вы синтезируете настоящую кровь чтобы делать раствор, — спросил я недоумевающе. — Из одного миллилитра крови мы можем получить четыре полные партии. Это гораздо более гуманно. И экономично. — Я думал, мы вообще не прибегаем к настоящим биоматериалам. Скажем... Разводим железо и гемоглобин? — К сожалению, элементарными соединениями сыт не будешь, Рэй, — он печально опустил плечи. — Когда-нибудь человечество придет к созданию полноценного кровозаменителя... Но точно не сейчас. Не в ближайшие десять лет. Может позже... Он помолчал с секунду, а я ожидал дальнейших мыслей. — Ну, — уже более бодро продолжил он. — У нас есть уникальная возможность застать это время. Один из плюсов нашего... Положения. — Да уж, плюс так плюс, — согласился я пассивно. — А откуда кровь? — Закупаем из больниц, — пояснил Гапрен. Я вскинул брови. Оскар говорил, что это дорого. Значит, Конкордия спонсирует производство. Умно. И, пожалуй, довольно экономно, если из миллилитра получается целых четыре партии. — Что ж это за больницы такие, что после войны кровь продают? — Много частных клиник открылось. С ними проще выстраивать логистику, и меньше лишних ушей, — Гапрен нервно поправил очки. — По документам лаборатория занимается изготовлением препаратов... Э... Для людей. Существует на деньги Конкордии. Ни одно государственное учреждение не дало бы нам доступ к донорским материалам. Я понимающе дернул головой. Да уж, спонсорство Конкордии прямо сочится из каждого угла. Довоенное оборудование, старое, мутное. И ведь работает, хотя качество этой работы оценить сложно. Но выглядела лаборатория грустно, как серое стекло. Как гора пыльных пробирок и ржавых кранников. — Ну что, готов к первому служебному заданию? — спросил профессор, непривычно воодушевлённый. Я кивнул. Он провел меня к столу, где башня за башней нагромождались стопки журналов, сшитых, судя по всему, вручную самим профессором — очень уж неуклюжая была работа. Не ювелирная, не сильная, куцая. Он усадил меня за стол, заботливо вручив ручку и тетрадь с тонной адресов. — Тебе необходимо сопоставить эти адреса с актуальной базой, — объяснил профессор. — Туда мы доставим последние партии. Я взглянул на объемы работы и мысленно застонал. А как же прогрессивная научная деятельность? А открытия? Почему логистика? Я что, секретарь? Всего этого я, разумеется, вслух не сказал. Это мой первый день, я стажер, к тому же вчерашний студент. Я все это понимал, но душа все равно просила чего-нибудь более значимого. Профессор оставил меня наедине с этим рутинным занятием и скрылся за углом, гремя склянками. Я взялся за ручку и попытался выдохнуть. Не помогло. Я копался в бумагах около получаса. Буквы уже плыли в глазах. И почему в лондоне такие одинаковые адреса? Подперев голову рукой, я уже начал засыпать, перекладывая бланк за бланком. Адреса крутились калейдоскопом и возрождались на тетрадных листах. Артур Уильямс... Сьют двенадцать, Арундел-Хаус... Маргарет Роуэн, Сэнт-Джонс-Вуд, дом пять...Антуан Грейс, Примроуз-Хилл, дом…погодите-ка. Стоп, я же не сошел с ума? Я точно помнил этот адрес. Видел ведь его где-то буквально на днях…Я был там… Кинопоказ, бар…Эврика! Я даже вздрогнул от неожиданного открытия. Я вскочил с места и ринулся к пальто у входа, чтобы проверить личные записи. Профессор даже вздрогнул, когда я вихрем пронесся мимо, но решил не уточнять. Я сунул руки в карманы. Внутри все упало. Листовка. Ее не было. Я похлопал себя по карманам брюк, но и они были пусты. Я занервничал. Дома оставил? Надеюсь, действительно оставил, потому что если я обронил ее где-то в городе... Руки заледенели от осознания. Слежка, потерянная листовка. Если все это правда, то мне конец. Мне, Фестеру, всему нашему расследованию. Я тяжело вернулся на место, стараясь не выдавать тревоги. Нужно было продолжать. Если адреса совпадают, то эта зацепка раскрыта. Подчеркнутые адреса могут обозначать каких-то особых клиентов. Или, скажем, дома, в которые доставляется либо испорченный, либо наоборот, хороший Гемосин. Я опасливо обернулся на профессора. Он склонился над какими-то записями, сверяясь с другими записями, пока мой голос не вывел его из четкого рабочего ритма: — Профессор... А вы знаете, кто живёт по этим адресам? — спросил я как бы невинно, словно просто интересуюсь. Гапрен оторвался от своего занятия и непонимающе поправил очки. — Лишь некоторых, а... А что? — Ничего, просто заметил знакомый адрес, но не могу вспомнить, откуда. Знаете, что-то из...прошлой жизни. Профессор повернулся ко мне, и его стул на стальных тяжелых колёсиках, скрипнул от недостатка смазки. Он сочувственно кивнул мне, потирая подбородок. — Да уж, прошлая жизнь иногда подкидывает нам намеки. — Вы знаете Антуана Грейс? Примроуз-Хилл дом двадцать восемь? Гапрен призадумался, снимая очки. Судя по всему, они мешали думать. — Сожалею, Рэй, но нет. Там так много адресов и имен, а у меня ужасная память и на то, и на другое. — Понимаю, спасибо все равно, — вздохнул я с искренней на удивление печалью. — Скучаешь по колледжу? — вдруг спросил меня Гапрен. — По прошлой жизни? — Немного. Воспоминания все еще обрывочны. — Много людей погибло в тот день, — он поставил локоть на стол, совсем забыв о записях. — Помню, я собирался уйди пораньше... — Вы были там? — Я уехал буквально за час до того, как все началось, — он выдержал тяжелую паузу, и я буквально видел, как воспоминания всплывают в его нечесанной голове. — Кажется, я остановился в «Стим-эн-Виспер» тогда, чтобы поработать в тишине. Когда вернулся, уже шла эвакуация. Плечи вдруг опустились. — Меня ведь там обратили, — подытожил я будто сам для себя. — Знать бы, кто этот добродетель. — Ты не рад? — Да нет, рад, конечно, — я не смог скрыть тонку неуверенности. — Моя семья меня не потеряла. Это, пожалуй, главный и единственный плюс. — Твое обращение, Рэй, это настоящий подарок судьбы, — жизнеутверждающе изрек он. — На моём опыте никого обычно не обращают в ходе катастрофы. Суматоха, паника, и много свидетелей. Видимо, был среди толпы у тебя ангел-хранитель. Я крепко задумался. Были ли у меня в колледже друзья? Да нет, пожалуй. Так, целая свора знакомых, но никого, кого можно было заподозрить в вампиризме, и тем более, в такой большой сердобольности. Может, я был чьим-то объектом воздыхания? Да тоже не замечал. Во всяком случае, насколько память позволяет мне упомнить. Кто-то из преподавателей? — Среди профессоров были вампиры кроме вас? Гапрен пошевелил усами, вспоминая. — Только Профессор Майерхольд. Помнишь ее? Она читала вам лекции на втором курсе. Кажется, по анатомии? Пораскинув мозгами, я пытался вспомнить. Нет, ну фамилия точно знакомая — Майерхольд. Но лицо упомнить не мог, как ни старался. Профессор на это лишь пожал плечами. — Она часто жаловалась на головные боли от дневного образа жизни, — вспоминал он. — Поэтому довольно скоро уволилась. И остался я один такой. Гапрен печально усмехнулся, а мне вдруг как-то по-человечески стало интересно: — Почему вы продолжали работать в колледже? — Я любил работать со студентами. Вот и вся причина, — он улыбнулся краем усов. И это было чистой правдой. Странно, что я сам не догадался. Гапрен обожал свой курс и свой предмет. На лекции он приходил как на праздник. Однако, студенты относились к нему и его занятиям весьма прохладно. Еще бы, аудитория, полная избалованных аристократких детишек, которые хотят быть немного немало врачами. Они хотят изучать анатомию, патологию, гистологию и всякие другие умные логии. Они пришли, чтобы стать хирургами, терапевтами, кардиологами. Гапрен преподавал органическую химию и биохимию. Для них он выглядел несколько смешно. Я был одним из немногих, кто хотел связать жизнь с наукой медициной, а не с лечением больных. Либо подумывал работать с мертвыми, а не с живыми. Поэтому я был из числа преданных студентов. Садился всегда впереди, пока Гапрен, с очень жалким оптимизмом, пытался воззвать к аудитории, которая совсем его не воспринимала. Ему, наверное, не хватало духа ужесточать экзамены, повышать голос или откровенно «валить» нерадивых студентов. Или политика колледжа не позволяла. Напомню, мы все платили неприличные двести фунтов в год минимум. — Ясно. А где она сейчас? Не знаете? Может, она меня помнит? — Не знаю, вроде продолжает лечить, но больше не преподает. — Вы не держите связь? — Нет, — печально ответил Гапрен. — Нас связывало только место работы и... Недуг. Теперь же — только недуг. Я с досадой поджал губы. В колледже лишь два вампира, одна уволилась до трагедии, второй был занят другими. Может, среди врачей был мой ангел-хранитель? Я спросил у профессора, не помнит ли он медбригаду, что работала тогда? Он не помнил. Хотя, было бы странно, если бы он помнил. Жажда правды не отпускала меня, но вместо воодушевления давала лишь разочарование и фрустрацию. Я вернулся к работе, пытаясь гнать прочь мысли о потерянной листовке, о слежке, об обращении и о колледже. Я вдруг поймал себя на мысли, что нужно было ехать домой сразу, как понял, что выжил. Но не вышло. Мадам Георгин настояла на обучении, а после Лондон сам засосал меня в омут ночной жизни. Мадам Георгин... Она почему-то умалчивает о том, как я попал в ее квартиру. Я всегда находил это странным, но старался не смущать мою добродетельницу расспросами. Но теперь... Я положил в стопку последний бланк. Силы окончательно покинули мое тело, и я лег на стол, пачкая рукава в чернильных брызгах. Мне уже было все равно. Халат постирается одним походом в прачечную, а вот выстирывать мою тоску и усталость придется долго. Профессор Гапрен принял мою работу так восторженно, будто я только что нашел лекарство от сибирской язвы, а не переписал от руки пару сотен бланков. На часах было четыре утра, и я, собрав с собой халат для стирки, распрощался с профессором и покинул лабораторию. Как только входная дверь здания закрылась за мной, я вновь ощутил это странное ощущение где-то под ложечкой. Разочарование. Такая непохожая эмоция на те, что я испытывал, придя сюда впервые. В качестве студента, или гостя — неважно. Я опустил плечи. Нужно выдвигаться домой, но идти так не хотелось. Не было ни моральных, ни физических сил, был лишь ворох неугомонных, сверлящих голову мыслей, не способных самостоятельно упорядочиться. Мой взгляд упал на телефонную будку на обочине сырого тратуара. Хочу позвонить. Голова трещала от информации и догадок, напряжение стучало в висках, словно часовой бой. Хотелось выговориться, зафиксировать все мысли в одном разговоре, чтобы точно никто не забыл. Я ринулся к телефону, бегло набрал знакомый номер. — Слушаю. — Фестер? Привет, это я. Повисла недолгая тишина, затем щелчок, а после я услышал его уставший, сонный голос на другом конце провода. — Хэтчер? — Да-да... Он самый. Извини, разбудил? — Что случилось? — спросил он, его голос лязгнул настороженностью. — Ничего критичного... Вроде, — я нервно усмехнулся. — Я листовку потерял. — Какую листовку? — Ту, на которой я адреса записывал. Вновь повисла тишина, лишь телефонный шум и скрежет шептал мне на ухо что-то тревожное. Что-то скрипнуло, и Фестер, судя по всему, сел. — Ты их помнишь? — Не особо, — признался я стыдливо. Черт, зачем я позвонил? Зачем сказал? Но вместо упреков и оскорблений, я услышал лишь тяжелый вздох. — Ну ты даешь... — Я запомнил один адрес, и сейчас на работе заполнял бланки... — я в красках пересказал ему то самое совпадение. Он подумал с пару секунд, и сказал, явно устало потирая лицо: — М-да, хреново. Но теперь мы хоть знаем о том, что это реально вопрос поставок. Я невнятно угукнул в ответ, он не воодушевлял. Да и не должен был. — Адрес помнишь? — Примроуз-Хилл двадцать восемь, — ответил я без энтузиазма. — Там живет какой-то Антуан Грейс. — Ну вот и съездим к нему, спросим. Не паникуй, Хэтчер. Когда не решали? Эта фраза звучала так чужеродно. Мы знакомы пару недель, а уже звучит «когда не решали». Но я не решился спорить. Может, он просто пытается меня подбодрить. — Ладно... Спасибо, Фестер. — Да за что? — ответил он спокойно. — Решаем проблемы по мере их поступления. Если будешь впадать в панику при малейшей неурядицы — далеко не уедешь. — Да уж, что-то я совсем раскис. Извини. — Не извиняйся. Еще что-нибудь нужно? Я помедлил. — Пожалуй... Пожалуй, больше ничего. Поеду домой, высплюсь. — Если завтра свободен, можем пересечься на обычном месте. Обсудим. — Я позвоню, — уклончиво ответил я, еще не зная, как я буду чувствовать себя завтра. Я был в моральном упадке. С щелчком повесилась трубка, и я упёрся виском в холодное мокрое стекло. Хотелось остаться здесь — в телефонной будке, слушая, как снаружи срывается дождь. Гром пророкотал над головой, и я вдруг ощутил себя таким маленьким в этом огромном страшном мире. Он постоянно в движении, гудит, дымится и пульсирует, пока я стою у стекла и думаю о чем-то абсурдно высоком. Поймать бы такси и домой. — Боже мой, Рэй, наконец-то ты дома! Как погода разбушевалась, ужас! — Мадам Георгин подскочила ко мне. Запах дома витал повсюду, пусть квартира и была мне совершенно чужой. Вокруг пахло парфюмом, до коридора долетал терпкий аромат камина, а на кухне Мадам заваривала душистый чай. Я скинул пальто и прошел в комнату. Остановился в проеме. Обомлел. На столе, рядом с моим вечерним чаем, мирно лежал буклет. Тот самый, что я потерял. Ахнув от внезапно накатившего восторга, я схватился за собственный воротник, сжав его с такой силой, что пальцы начали неметь. Он здесь. Был все это время. Как он оказался на столе? Не веря собственному счастью, я ринулся к столу, хватаясь за буклет. Все те же адреса. Моим почерком. Примроуз-Хилл, дом двадцать восемь. — Это твое? — спросила Мадам Георгин, заходя в комнату. В ее руках была дымящаяся кружка с чаем, и она элегантно помешивала его маленькой серебрянной ложкой. — Нашла в коридоре на полу. — Мое, — пролепетал я. Уставшие от эмоций глаза не отрывались от бумаги. Выронил перед уходом? Дырявая моя голова. Сжав буклет с отчаяньем, с каким сжимают письмо от погибшего, я пошел в спальню и спрятал его в книгу под подушкой. Теперь я точно знаю, что он здесь. Теперь я точно знаю, что он в безопасности. Адреналин стал спадать, напряжение в мышцах слабнуть. Я устало облокотился на подоконник, на котором аккуратно, за шторой, был сложен мой учебный пиджак. Он уютно расположился в углу, нахлобучив кожаную кепку. На рукаве виднелся герб. Золотая колонна, среди синеватых волн. «Учиться, делать, достигать» Учился. Делал. Достиг? А дальше что? Тяжело выдохнув сквозь пустые лёгкие, я уставился в синеватую дымку рассвета. Наставница появилась сзади, бережно коснувшись моих плеч. — Ностальгия — плохая приправа перед сном. Она поставила передо мной чашку с чаем. Тёплую, без ложки. Я всегда вытаскивал ложку, прежде чем начать пить. Я аккуратно повернул чашку ручкой вправо и взглянул на Мадам Георгин. — Не общество профессора Гапрена ли тебя так опечалило, мальчик мой? — Нет, не это, — сказал я мягче. Взгляд мой все так же был устремлён далеко в сумерки. — Просто... Моя настоящая реакция на перемены. Спустя четыре месяца. Я вымучено усмехнулся. — Перемены — естественная часть нашей жизни, — сказала мадам. — Если бы не перемены, мы все давно бы погрязли в доисторическом хаосе. — Я не все, — возразил я. — Я всего лишь... Рэй. Просто маленький самонадеянный Рэй. Мадам Георгин помолчала с минуту, и это молчание не было тесным или неловким. — Я тоже так думала, дорогой, — Она поставила локти на подоконник. — Когда обстоятельства давят на тебя с такой силой, что кажется, что ты никчёмная букашка под внушительной тяжелой подошвой. И все, что подвластно тебе, это твои маленькие лапки и хрупкие крылышки. Я посмотрел на нее недоверчиво. — Вы? — спросил я с ненамеренным вызовом. Она была богата, знатна, умна, красива и бессмертна в своей обаятельной красоте. Она была воплощением гедонизма и праздности, и всегда выглядела так, словно ей за это совсем ничего не будет. Ничего, кроме оваций и поддержки. Ее проницательный взгляд словно прочёл мои мысли. — Это все — последствия перемен, — объяснила она спокойно, и ее голос был лишен пафоса и привычного ее тону позёрства. — Я была викторианской леди. Что ты знаешь о викторианских леди? — Ну... Истерия, запрет на выборы... Ртуть вместо косметики. — Я была хозяйкой целого поместья, содержала своего первого мужа-тунеядца, пока он по бумагам владел моей фабрикой. Это были перемены. Тяжелые, несправедливые, но перемены. — Фабрикой? Как так вышло? — Нравы, — пожала она плечами. — Я все еще женщина. Семейное дело мне не по зубам, мой мальчик. Так они считали. И пусть отец был против, семья решила проблему наследства замужеством. С весьма жалким и бесхребетным червяком. — М-да уж, перемены... — протянул я, нервно постукивая пальцами по подоконнику. — И что вы сделали? — Инициировала новые неприятные перемены. Впервые стала вдовой, — Мадам Георгин мягко улыбнулась, словно в этом не было ничего такого. — У меня было два аборта. Представляешь? Я вскинул брови в неподдельном изумлении. — Надеюсь, не подпольных? — А можно было как-то иначе? — Рассмеялась она. Я не понимал, с чего я был в ужасе больше: с этого факта, с того, что мадам сохранила красоту и здравомыслие, или с того, что она так внезапно со мной откровенничает. — Тогда я думала, что моя жизнь будет короткой, и я не хотела тратить драгоценные десятилетия на деторождение. — Иронично. — Еще как, мой мальчик. Еще как. А потом меня обратили. И я впервые позволила себе по-настоящему, и без стеснения выбирать. Так много дверей открывается, когда понимаешь, что впереди вечность. Объездить весь мир, выучить все возможные языки, повстречать так много людей, и не иметь нужды отчаянно держаться за них, заняться чем угодно. Ты не чувствуешь стыда за лень и праздность, и никуда не спешишь. А если какая-то дверь закрыта — подожди пару декад или столетий, и она откроется. Или открой ее сам. Я смотрел на нее не то обескуражено, не то благодарно. Ее рассказ действовал на меня странным образом. Он не успокоил меня, не подтолкнул к решению, но с плеч будто свалилось несколько невыносимо-тяжелых песчинок. Мадам Георгин внезапно, но до невозможности уместно поделилась со мной чем-то настолько личным, что лапа одиночества будто ослабила хватку на моем горле. Я не один. Эта простая, но обнадеживающая мысль скользнула между извилинами, мягко освободив меня от мучительного давления. Мадам в период своих перемен была совсем одна, а я не один. У меня есть семья, есть наставник и... Я прикинул в голове прочие мои социальные связи. Ну, у меня есть работа и... с опаской решусь назвать Фестера моим первым в новой жизни приятелем. Меня все же немного отпустило и я позволил себе улыбнуться. — Спасибо, — сказал я негромко, глядя прямо в ее ослепительно-светлые глаза, и она улыбнулась мне в ответ. — Не благодари меня за правду, дорогой, — Мадам по обыденности своей положила руки мне на щеки, и на этот раз они ощущались по-другому. Странно по-другому, непонятно как именно. Я взял в руки чашку и сделал глоток. Чай уже начал остывать, но все еще легонько обжигал язык. Я повернул голову к окну, и моему взгляду открылась совсем другая картина. Мрачный город в многолетнем смоге вдруг озарился предрассветными огнями и словно позвал. Мне нужно было поспать, чтобы встретиться завтра с Фестером в кабаре и обсудить улики. Интересно, как он отреагирует на мою утреннюю находку в виде буклета? Наверное, назовет идиотом.

***

Заведение было объято привычной для него дымкой. В воздухе витала меланхолия, праздность и амбре из всевозможного табака. Я сидел за баром вместе с Фестером Норбеком, и деловито разглядывал с ним найденные улики. Как можно более скрытно, конечно. К сожалению, из теплых мест у нас в распоряжении была его машина, кабаре и квартира Мадам Георгин. После вчерашнего мне стало страшно неловко приводить домой Фестера. Странно, почему? В машине тепло было временным, да и задыхаться в большом помещении с высокими потолками было приятнее, чем в этом саркофаге. Так мы и выбрали самый темный угол бара, где сутулый молодой бармен подливал мне виски каждые пол часа. Фестер пил чай, из-за чего ловил все от того же бармена презрительно-недоумевающие взгляды. — Ну... Молодец, что нашел, — одобрил он так, словно я в этом нуждался. А может, я действительно нуждался. Давненько меня не хвалили за какой-нибудь пустяк. Эта привелегия испаряется, как только тебе исполняется двадцать. — Думаешь, нам стоит проехаться по ним? — я указал на буклет с адресами. — По всем? Цены на бензин видел? — Ну, не по всем, — увернулся я. — По парочке. К этому Антуану намример. — Можно и к Антуану. Навестим, короче говоря, пару адресов, узнаем что-нибудь. — Под видом инспекции, — предложил я. — Они ведь все скорее всего под влиянием Конкордии. А Конкордия сейчас на ушах из-за гемораствора. — С чего ты взял, что все они — под Конкордией? — Мы все под Конкордией. — Не все, — вдруг прервал нас третий голос. Оскар Хэвен, опираясь на свою красивую резную трость, подошёл к нам и облокотился на стойку изнутри. Мы тут же замолчали. — Простите, невольно подслушал последние ваши тезисы. — Не лезь не в свое дело, — нахмурился Фестер, и я кожей ощутил его раздражение. — А я и не лезу, — ответил ему все так же спокойно Оскар. — Просто наведу справки для молодых: не все Лондонские и прилондонские вампиры подчиняются Конкордии. — Не на себя намекаешь? — спросил я довольно нагло. Оскар усмехнулся, наливая себе выпить. — Отчасти. Мы — нейтральная территория, мальчик мой. Я говорю о тех, для кого ваша Конкордия — не закон, а оскорбление. Разве Мадам Георгин не рассказывала тебе, что есть и другие кланы? — Рассказывала, — кивнул я. — Поверхностно. Я вспомнил наш с ней разговор после сорванного приема у Мирталиса. «Или ты думал, мы единственная фракция в стране?» — так она сказала, и больше ничего. Мне вдруг стало интересно. — Помимо Конкордии есть Ковенант, Атрии... Сангвиры, — от неприятно поморщился, и на его носу образовались красноречивые складки. — Атрии — это ведь что-то церковное, нет? — спросил Фестер. Оскар кивнул. — Все верно, Мистер Норбек. Атрии близки по духу с Конкордией, но их приоритет не гуманизм и безопасность, а нравственная и религиозная чистота. — Фанатики, иначе говоря, — Фестер Фыркнул, делая глоток чая. Я слушал, словно ребенок, впервые попавший на урок астрономии. Эти знания могут мне пригодиться. Нам. И нашему расследованию. — А остальные? — спросил я нетерпеливо. — Сангвиры и Ковенант — традиционалисты, но с разными принципами. Первые слишком воинственные, а вторые слишком надменные, чтобы воевать. Но суть одна — «мы хотим пить кровь и нам плевать, что вы нам скажете». Они помнят, что такое голод, и не собираются извиняться за него. Я бросил небрежный взгляд на Фестера. — Рассказать им про гемосин? — усмехнулся я, и его брови сурово нахмурились, но он промолчал. Понял, больше не прикалываюсь. — Расскажешь про гемосин Ковенам — они сочтут тебя невеждой, расскажешь о нем Сангвинам — они сожгут тебя на костре. Методы разные, но суть одна. — А к кому себя причисляете вы? — скептично спросил Фестер, буквально вырвав из моей головы тот же вопрос. Едва Оскар открыл рот, чтобы ответить...Бам! Послышался бой стекла. Мы оглянулись на звук. У самого входа в служебное помещение, Велес в белой шелковой рубашке распинал того самого молодого бармена за «кривые руки» и что-то про «ошибку природы». Громко, с такой страстью, словно он живёт ради отчитывания нерадивых сотрудников. Оскар хмыкнул. — Мы нейтралитет, сказал же. Но что до меня конкретно — я по рождению и по праву принадлежу Конкордии. Мое сердце навсегда отдано в нежные руки Марши Валентайн. Я поднял бровь, выражая высшую форму скепсиса. Не они ли двое за глаза называли ее дилетанткой? Оскар уловил мой взгляд и улыбнулся шире, хотя его лицо немного напряглось. Его глаза все ещё следили за Велесом, направляющегося куда-то в подсобку. Звякнула ложка Фестера о чашку. — Есть причины, по которым мы все еще с ней считаемся, — пояснил он, едва Велес скрылся за дверьми. — Личные. Ее преимущество в том, что она безмерно человечна. Нет никого более уступчивого к делам мирским, чем она. Во многом благодаря ей я сейчас стою перед вами и рассказываю все это. — То есть ты принял от нее когда-то помощь, — уточнил Фестер весьма грубым тоном. — А теперь за ее спиной кровью барыжишь. — Конкордия в курсе наших дел. Частично. Мистер Норбек, я не намерен оправдываться перед кем-то, кто подозрительно держится особняком. — У меня нет потребности сбиваться в стаи. — Это полезная потребность, и она просто замечательно закрывает все остальные. Стая гарантирует безопасность, еду и иногда кров. — Безопасность? — я горько рассмеялся. — Что-то в Лондоне безопасностью давно не пахнет. — Не ропщи, Рэй, — какое неуместное слово для его лексикона. — Не тебе говорить о безопасности. Ты живёшь в тепле и комфорте, у тебя есть деньги, связи и главное — наставник, который всему тебя обучил. Я поджал губы. Он прав. Мой взгляд метнулся на Фестера, все это время задумчиво смотрящего в чайную гущу. На поверхности его напитка дребезжали блики от канделябра. Мне ведь ещё повезло. — Тебе очень повезло с обращением, юноша, — добавил наконец Оскар. — Ты попал под программу наставничества. И наставница твоя ужас как талантлива в вампирском ремесле. В смысле... — он рассмеялся. — В вампирском существовании, конечно. — Это правда. Получается, по рождению я тоже принадлежу Конкордии. Так? — Так. — А можно ли сменить клан, если я вдруг разочаруюсь? — этот вопрос вырвался сам. Я даже сам удивился таким мыслям. Я не планировал покидать Конкордию. Идеи гуманизма и человечности были мне ближе прочих. Но прозвучал я так, словно затеваю что-то. Фестер даже оторвался от гляделок с чашкой и перевел на меня недоумевающий взгляд. А вот Оскар отреагировал весьма спокойно. — Вполне, но это не легко. Конкордия тепло принимает, но отпускать она не готова. Как и любой другой клан. Безболезненно ты можешь перейти только от гуманистов к гуманистам. Удариться в религию или от нее отречься — принцип у них один: «не убей». — А если, скажем, консерватор захочет стать гуманистом? Или наоборот? — не унимался я. — Казнят. Разными способами, конечно, но исход один. Особенно жестоко казнят Сангвиры. По очереди отрезают мясо с разных мест и едят почти живьем. И казнь, и аттракцион, и способ пропитания. От этих подробностей у меня по спине пробежал ужасающий мороз. Я открыл рот, чтобы как-нибудь это откомментировать, но не смог подобрать слов. Фестер вмешался вместо меня: — Каннибализм? — Традиционный, мой друг, — кивнул Оскар, и только сейчас я заметил перемены в его тоне. Он стал тяжёлым, серьезным. — Человек, попавший к Сангвирам — скот на убой. Если Ковенант боготворит вампирскую природу и окружает ее изысками, но Сангвиры ей упиваются. Резать и поедать. — Как ты... Проникновенно рассказываешь... — только и смог выдать я напуганную до чертиков шутку, нервно сглатывая. Оскар попытался смягчить лицо, но вышло паршиво. — Имею опыт общения. — Жуть какая. А кто-нибудь делал переход, при этом... Выжив? Лицо Оскара вновь расслабилась, и речь стала менее напряженной. — Делал. — Ого, и кто? — нотки юношеского восторга овладели моим голосом. Я вдруг понял, почему окружающие воспринимают меня как ребёнка. Мне ещё так много нужно узнать об этом мире. Так много понять. Оскар подпер щеку рукой, делая глоток из своего бокала. — Один кудрявый джентльмен, находящий отдушину, крича на персонал, — низко посмеиваясь, ответил он. Я поначалу не понял, и лишь когда знакомая блондинистая голова вновь вынырнула из подсобки, меня осенило. — Велес? — спросил я, пожалуй, даже слишком громко. Фестер шикнул, а Оскар обернулся на уже идущего к нам Велеса. Настигнув наше уединение, он поставил локоть на стойку, уже в более добром духе. — Я? — спросил он. Он не в курсе контекста нашей беседы? Не в курсе ведь? — Просвещаю молодежь на предмет традиционных укладов, — уклончиво пояснил Оскар. Велес улыбнулся тонкими губами, но замечание его было словно замаскированным опасением: — А у нас что, школа? Поставки опять задерживаются, — последняя фраза была сказана уже Оскару, в более повседневно-деловым тоном. Велес выглядел сонным и уставшим, словно он лично разгружает поставки собственными костлявыми руками. Хотя, сомневаюсь, что эти руки способны держать что-то тяжелее бокала или ручки. И то, бокалы для виски и тяжелые металлические ручки, должно быть, будут для его бледных музыкальных пальцев тяжеловаты. Однако, бокал Оскара он с лёгкостью взял и сделал оттуда элегантный глоток. — На сколько? — Говорят, будут завтра вечером. О-о-очень извиняются. — Извинения не вернут нам потерянные деньги. Нужно сменить поставщиков. — Займешься? — состроил печальное лицо Велес. Оскар кивнул. — Обязательно, дорогой. — Обожаю тебя. Так о чем вы тут болтали? — Кланы, — ответил я, неуместно вмешиваясь в их деловое обсуждение. Велес вскинул брови. — Интересненькая тема на ночь глядя. И о чем ты уже успел рассказать? — спросил он у Оскара. Оскар же дернул плечом, так и не забрав у Велеса свой бокал. — По верхам. Кто, зачем и почему. — С самыми неприятными подробностями о сангвирских казнях, — добавил я. Спокойное лицо Велеса стало настороженным, а по лицу его напарника я понял, что сболтнул лишнего. Фестер мрачно усмехнулся, до этого сохранявший молчание. Велес поставил бокал на стойку и потер шею. — Да уж, не детские у вас темы. — А ты видишь здесь детей? — спросил Оскар, переводя на нас с Фестером немного мутный от выпитого взгляд. — По-моему перед нами два взрослых зрелых мужчины, способных переваривать любые подробности. — Ну по части мистера Норбека я не сомневаюсь, — нервно хихикнул Велес, глядя прямо мне в глаза. — А вот наш дорогой Рэй, судя по совсем не аристократичной бледности, к подробностям был не готов. — Все в порядке, — сказал я, немного оскорбленный. Велес провел рукой по моим волосам, растрепав их. Снисходительно, прямо как я не люблю. Я выкрутился, он не настоял. — Ты сказал им, куда не стоит соваться? — Он акцентировал внимание на «не стоит». — А то пока что, как я понял, ты лишь дал им лишние наводки. — Разве «куда не стоит» — это не наводка? — ответил ему Оскар, посмеиваясь. Велес заговорчески усмехнулся, оглядываясь по сторонам. — Северо-Восток — Сангвиры, северо-запад — Ковенант, остальные сконцентрированы в Лондоне, кто где, — пояснил он, уже сдержаннее. — И я на полном серьезе вас прошу, не суйтесь за город. Поверьте, я не шучу. — Так зачем ты нам это рассказываешь, гений? — спросил Фестер, сегодня не слишком многословный. Не то, чтобы он в целом был сильно болтливым, но сегодня он сконцентрировал все свое внимание на крепком сладком чае в белой фарфоровой чашке. — Вы бы и сами об этом узнали рано или поздно. И лучше я донесу до вас эту информацию в том виде, в котором вы будете предупреждены, детишки. — Предупрежден, значит вооружён, — подтвердил его слова Оскар. Велес кивнул в знак согласия. Мы с Фестером переглянулись, но изобразили понимание. Велес сверил нас удовлетворённым взглядом, и обратился к Оскару: — Я на сегодня все, — сказал он, отодвигаясь от стойки. — Пойду прилягу. — Иди, — мягко ответил ему Оскар. — Я займусь. Пустой стакан со скрежетом пододвинулся к центру стойки, и Велес, пожелав нам «Bonne soirée», скрылся на тёмной лестнице. Его партнер явно тоже собирался с минуты на минуту нас покинуть. — Заболтался я с вами, — сказал он, вновь опираясь на трость. Он все это время стоял? Сильно для хромого. Мы попрощались, и он покинул нас нехотя, явно с трудом вливаясь в рабочий темп. А мы остались наедине. Фестер, наконец, подал признаки какой-то заинтересованности. — Как это может нам помочь? — спросил он словно у себя. На дне его чашки плавала чайная пыль и чаинки. — Теперь мы знаем больше. Думаешь, могут быть консервативные кланы в этом замешаны? — Вполне, — он дернул плечом, крутя в руках кружку. Осадок на дне колыхался, купая в себе блики от свечей. — Может, вербуют так? — Может, — я вздохнул. Воздух застрял где-то в горле. — Фестер, а ты не думал примкнуть к Конкордии? — Будешь агитировать — врежу. — Я не агитирую, просто интересно. — Нет, не думал. И не подумаю. — Понял, ладно... Повисла неловкая пауза, после чего он спросил отстранённо: — А ты? — Что я? — Не думал послать все к черту? Я округлил глаза, и от этого жеста, ввиду трех бокалов виски, закружилась голова. — Не могу. — Почему? — Я жив благодаря Конкордии, моя наставница принадлежит Конкордии, и все мои связи — в Конкордии, я работаю на Конкордию и получаю благодаря ней пропитание. Я живу почти нормальную жизнь. Фестер смотрел на меня с секунду-две, после чего вновь опустил взгляд в кружку. — Безопасно, — подтвердил он. — Удобно. Я так и не понял, обвиняет он меня в трусости или признает мою позицию как разумную. Я взялся за бокал и поднес его к губам, прежде чем обнаружил, что он пуст. — Пора домой, — сказал я, пытаясь придать себе непринужденный тон. — Да... — Фестер отставил чашку. — Подвезти тебя? — Буду благодарен, — я воспринял предложение как примирение, и чрезмерно оживленно встал из-за стойки. Фестер уже надевал куртку. Я накинул пальто, поднимая воротник. — А где..? — Фестер указал подбородком на меня. Я не понял, и он покрутил пальцем вокруг шеи. — Этот, шарф. Я взглянул на себя, и действительно — давненько я не видел свой шарф. — Потерял где-то, наверное. — Буклет потерял, шарф потерял... Голову береги, Хэтчер. Я негодовал молча. Чего он привязался ко мне? Выйдя из кабаре в неудобном молчании, мы направились к машине. Немного не этого я ожидал от вечера. А чего именно я, в сущности, ожидал? Дверь хлопнула. Ответить на этот вопрос я так и не смог.