Петля

Однажды один философ задался вопросом: что есть судьба? Он долго размышлял над этим, мучал знакомых и совсем перестал выходить в люди. И вот, пребывая в затворничестве, его посетил ответ. Стремясь развязать парадокс жизни, он сделал два важных открытия. Судьба есть ничто иное, как самая неудачная шутка в истории. Вторым же его открытием было то, что судьба никогда человеку не принадлежала и бесконечно давалась в наследство другим, но и там не задерживалась надолго. История утаивает, что было с этим философом дальше. Говорили, что тот умер сразу после того, как записал эти слова. Другие рассудили, что философ уехал из страны. Впрочем, не так важно, что с ним стало. Гораздо важнее то, что осталось. Эта история началась с некоего Майка Уилера. Не подумайте, он занимает в ней далеко не первую роль. А вот о ком действительно пойдёт речь, так это об Уилле Байерсе. Но мы забегаем вперёд. В тот год Хоукинс — маленький городок на периферии штата Индиана, — пережил два события, которые изменили жизни сразу трёх семей. В январе мистер Уолш, владевший местной сетью закусочных, обанкротился. Семья тяжело пережила этот удар, и в город вернулся его сын — Джеймс, некогда учившийся в престижной частной школе Индианаполиса. Это событие повлекло для Майка Уилера череду неудач в попытках занять хоть какое-то значимое место в школьной иерархии. Летом же, где-то ближе к августу, в Хоукинс вернулась Джойс Байерс со своими детьми: старшим Джонатаном и двойняшками Джейн и Уиллом. Мужа с ней не оказалось, и неравнодушные домохозяйки из прилизанного района по соседству быстро навели справки. Джим Хоппер полгода назад загадочно погиб то ли в авто-, то ли в авиакатастрофе. Разбираться они, конечно, не стали, но тут же побежали готовить пироги. И Карен Уилер не стала исключением. Вишнёвый пирог — какая банальность, — был лучшим в её арсенале. Нарядив Майка, как на День Благодарения, она оделась в самое траурное, что у неё было, дополнив наряд печальным выражением лица. Но надо отдать ей должное. Миссис Уилер часто рассказывала о своих приключениях в старшей школе и всегда с нежностью вспоминала Джойс и Джима. Её печаль была искренней, и Майк, не терпевший притворства, сожалел ей. Так они отправились к Байерсам. В машине матери было душно, и даже открытые окна не приносили облегчения — только врывали с дороги пыль и жар от раскалённого асфальта. Совсем недолгая поездка тянулась нестерпимо. Майк сидел на переднем сиденье, тупо уставившись в серую мелькающую разметку дороги, и вполуха слушал наставления Карен. На коленях у него, всё время норовивший сползти, покоился тот самый пирог, сводящий своим удушливым запахом желудок. От него на каждой кочке к горлу подступал кислый приступ. Голос миссис Уилер лился непрерывным, тревожным потоком. — Только, ради всего святого, не говори про папу, Майки. И не пялься на Джейн, слышишь? Она, наверное, очень чувствительная сейчас. Лучше поговори с мальчиком… Уиллом, кажется. Будь милым, они через столько прошли… Майк кивал в такт её словам, вторя такой же кивающей собаке на бардачке. — Майк? Майкл! Ты слушаешь? — Я понял-понял. — на выдохе пробормотал он. — Майки, я серьёзно! — Я понял. Ладно?! Тишина воцарилась в машине, и, казалось, даже звук двигателя затих в глубине капота. Женщина замолкла. Её пальцы побелели, вцепившись в руль. Она нарочито медленно повернула голову к сыну. Карен смотрела на него, как смотрят на грубиянов в магазине. Под её взглядом он съёжился, придвигая пирог к себе и, как в детстве, стыдливо поник головой. Она хотя бы старалась. Шины заскрипели на повороте к узкой дороге из гальки. Липы и голые сосны резко стали ближе. Крупные кусты лезли в салон, в попытках хлестнуть кого-нибудь, скребли глянец боков с неприятным звуком. Впереди замаячила серая точка в обрамлении монолита леса. Женщина больше не проронила ни слова. Подъезжали они под гул мошкары и птичьих переливов над головой. Через минуту показался дом во всей своей дряхлой красе. Аккуратная одноэтажная коробка с треугольной крышей и узким крыльцом, перед которым валялись три велосипеда: два целых, блестящих на солнце новой краской, и один полуразобранный. Гаража не было, так что два стареньких «Шевроле» грелись сбоку от дороги. Карен припарковалась на травянистом клочке земли по другую сторону, заглушила двигатель и спешно стала собираться: заглядывала в зеркала, проверяя макияж, рылась в бардачке в поисках помады. Майк, не могший вынести её суету, почти вывалился из авто. Простор зелени вокруг стал отдушиной. Он заозирался, стараясь запомнить обстановку. Дом оказался ещё более хрупким, чем казалось из машины. Дерево было сухим, вся краска с него слетела ещё, наверное, до его рождения. Камина не было, и черепица на крыше местами отсутствовала, обнажая почерневшие от времени балки. Внутри, однако, слышались звуки жизни. Стены хорошо пропускали голоса нескольких людей, а в приоткрытом окне мелькали тени силуэтов. — Майкл, — миссис Уилер, уже выбравшись и поправляя помятое от сидения платье, позвала его отрешённым голосом. — Не делай глупостей. Видимо, она всё-таки затаила на него обиду. Как странно было ощущать новые эмоции матери. Может, стоило извиниться, но Майк даже не задумался об этом. Казалось, что вида стыда у него в позе хватит, но взгляд Карен обещал неприятное возвращение домой. Они замерли перед тремя покосившимися ступеньками крыльца. Гул мошкары, преследовавший их от самой машины, внезапно стих, словно лес затаил дыхание вместе с ними. Майк почувствовал, как картонная коробка с пирогом прилипла к его влажным ладоням. Ну вот, подумал Уилер. Он посмотрел на мать. Та выпрямила спину, глубоко, почти театрально вздохнула и кивнула ему — вперёд, ступай. Она резво пошла к двери с присущей ей грацией. Майк плелся сзади, неся свою ношу, как подношение. С каждым их шагом всё отчётливее можно было различить, кто был внутри. Звонка не было, и миссис Уилер аккуратно постучала. Голоса на мгновение затихли. Резко, совсем неестественно. Тишина была затаившейся, как бывает перед выстрелом. Он знал её по тем немногим вылазкам с Нэнси, когда она учила его держать что-то серьёзнее рогатки. Тишина. Дверь приоткрылась на три дюйма. В тёмном проёме показалась половина женского лица. Джойс Байерс смотрела на них своими большими недоверчивыми глазами. Гостей семья явно не ждала. — Карен?! — женщина распахнула дверь шире и теперь стояла перед ними. Уставшие морщинки возле глаз собрались, когда её губы тронула лёгкая улыбка. — Джойс! Как ты? — мама, бывшая в лёгком волнении, стала совсем уверенной. Голос её стал теплее, округлее, не имеющий ничего общего с тем, что было минутой ранее. Карен всегда быстро умела подстраиваться. Миссис Байерс — не крупная женщина, на вид сорока с лишним лет — замерла, не способная что-либо ответить с ходу. Она машинально стала поправлять кольцо на пальце. Глаза её забегали по гостям. — Всё… Всё нормально. А ты? — голос у неё был тихий, хрипловатый, будто от долгого молчания. Она слегка заикнулась. — Мы слышали про Джима. Не представляю, как вы сейчас. — слезливо залепетала Карен. Майк переминался с ноги на ногу, ковыряя от скуки носком ботинка чуть торчащую доску. Лицо Джойс забавно исказило понимание. Он улыбнулся тому, как смешно её мимика передавала весь абсурд ситуации в тот момент. Они могли бы не приходить. Могли бы не тащить этот пирог, и уж точно могли бы не стоять здесь с видами мучеников, смотрящих на Христа. — Да… да. — то ли спрашивала, то ли утверждала она. Неловкое молчание воцарилось на несколько секунд, пока миссис Уилер не прервала его просьбой войти. Какая наглость была полагать, что скорбящей семье нужны были их утешения. Миссис Байерс отошла, пропуская их в дом. Прихожей не было, и они сразу же оказались в зале, наполненном солнечным светом. Воздух здесь был суше и жарче, чем на улице. Пахло жжёной бумагой и приторно-сладкими лекарствами. Возле дальней стены стоял потрёпанный диван и пара кресел. В противоположной стороне, рядом с окном, ютился маленький телевизор, показывающий почти без звука, как Коннели разговаривает с забавным синим червяком. Неподалёку, на табуретке, с остервенением пытался прикрутить полку парень. Он обернулся, услышав шаги. Это был Джонатан, старший Байерс. Высокий, угловатый, с тёмными волосами, падающими на глаза. В его взгляде не было ни любопытства, ни гостеприимства — только усталая настороженность, как у сторожа, застигнутого врасплох. Он молча кивнул, отвернулся и с ещё большим усердием принялся заворачивать винт. Звук отвертки, скрежещущей по металлу, заполнил тишину. — Джонатан, это миссис Уилер, помнишь, я рассказывала? И её сын… — Джойс замолчала в незнании. Её голос прозвучал неестественно громко в этой тихой, напряжённой комнате. Он хотел было открыть рот, но мать, опередившая его, быстро пресекла даже попытку что-нибудь ляпнуть. — Майк. — Майк. — повторила миссис Байерс, будто примеряя давно выбранную вещь, но в другой расцветке. Джонатан что-то неразборчиво пробормотал, не оборачиваясь. Карен Уилер улыбалась так широко, что у неё должны были заболеть скулы. Майк почувствовал, как его собственное лицо застыло в маске вежливого безразличия. — Мы принесли пирог. — объявила Карен, и Майк, словно во сне, протянул вперёд картонную коробку. Она поспешно взяла её, и на долю секунды пальцы Джойс, касаясь картона, сжались так, что он слегка помялся. В её глазах, прежде чем в них вернулась вежливая благодарность, мелькнуло что-то острое и усталое — почти ненависть к этому бесполезному символу чужой нормальной жизни. — О, спасибо, Карен, это мило. Я… я поставлю его на кухню. Проходите, присаживайтесь. Садиться было некуда. Диван был завален стопками книг и коробками, а два старых кресла, стоявшие по бокам от него, выглядели так, будто в них завелись клещи. Карен, не моргнув глазом, аккуратно подвинула стопку журналов, на которой гордо восседал маленький плюшевый белый кролик, и опустилась на край дивана, сохраняя осанку королевы. Майк остался стоять, прислонившись к притолоке. Он чувствовал себя идиотом в своей праздничной рубашке, липкой от жары и нервного пота. — А где… ваши младшие? — спросила Карен, оглядывая комнату. — Я слышала, у вас двойняшки? Ответ Джойс застрял у неё в горле. Её глаза метнулись к узкому коридору, уходящему в темноту. — Джейн… она в своей комнате, — наконец выдавила Джойс. — Читает, наверное. Из дальней комнаты послышался шум. Дверь отворилась с певучим скрипом, и быстрые глухие шаги стали приближаться. Джейн выбежала в зал с выражением полной надежды. Она высматривала в комнате кого-то, но с каждой неудачей улыбка её тускнела, пока лицо не приняло хмурый вид, остановившись на Майке. Она была поразительно похожа на Джойс — те же тёмные волосы и чёлка, те же большие глаза. Но если в глазах миссис Байерс была тихая усталость, то в её взгляде бушевала буря. Напряжение, нетерпение, а сейчас — разочарование, такое острое, что оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Она была в простом синем платье, как те, что носили хиппи лет тридцать назад, босиком, и одна её рука сжимала потрёпанную книгу с сюрреалистичной обложкой. Джейн посмотрела на мать, потом на незнакомую женщину на диване, и её брови сдвинулись. Майка она проигнорировала, видимо, обидевшись, что тот стал последним упущенным шансом. — О, милая! Познакомься, это Карен и Майк. — интонации её были странно успокаивающими, уверенными, но не похожими на те, что он привык слышать. Девушка в ту же секунду чуть расслабилась, поза её стала легче, а лицо немного подобрело. Джейн перевела взгляд на Карен Уилер, и её лицо смягчилось — вежливая, натянутая маска, которую девочку, видимо, учили надевать при посторонних. Она кивнула, едва заметно. — Здравствуйте, — сказала она спокойно, хотя в глубине глаз всё ещё плескалась та же неспокойная вода. — Я Джейн. — Очень приятно, дорогая, — Карен заулыбалась с облегчением, ошибочно приняв эту перемену за возвращение к нормальности. Или делая вид, что не заметила ничего в этом странного. — Я слышала, ты любишь читать. Майк тоже… иногда читает. Майк почувствовал на себе взгляд Джейн — быстрый, оценивающий. Он видел, как она незаметно для других сжимает и разжимает пальцы на руке, держащей книгу, как будто считая невидимые импульсы. — Что читаешь? — спросил он, просто чтобы что-то сказать, указав подбородком на книгу. Её глаза сузились. Она спрятала вещицу за собой, защищая её. — Ничего важного. — ответила она, но в её тоне прозвучало предостережение. Не лезь. В комнате снова повисло неловкое молчание, на этот раз нарушаемое только приглушённым пением Боуи из телевизора и звоном перебираемых Джонатаном шурупов. Удивительно, как умело он игнорировал весь этот фарс. Карен лихорадочно искала тему для разговора, что отражалось на её лице. — А… а Уилл? — спросила она, оглядываясь. — Может, чаю? Женщины выпалили одновременно. Обе смутились, но миссис Байерс благоразумно пролепетала что-то о том, чтобы Карен продолжала. — У тебя же ещё есть сын… Уилл? Джойс снова напряглась. Её взгляд метнулся в сторону двери на кухню. — Уилл на заднем дворе, — сказала Джойс. Майк поймал её взгляд, уже понимая свой будущий маршрут. Она нервно теребила подол своей клетчатой рубашки одной рукой и держала в другой коробку. — В последнее время ему тяжело в стенах. — Майки, — обратилась к нему мать тем светским, фальшиво-бодрым тоном. — Может, сходишь, познакомишься? А я помогу Джойс на кухне. Уверена, вы найдёте общий язык. Это был приказ, замаскированный под предложение, но Майк с облегчением кивнул. Он ухватился за возможность вырваться из этой душной, наполненной невысказанным любопытством и подозрениями комнаты. Ловил на себе взгляд Джейн — она смотрела на него с безразличным любопытством, как на муху в стеклянной банке. Видимо, заметила блеск надежды в его глазах. — Через кухню, — тихо сказала Джойс, указывая на арочный проход. — И через чёрный ход. Он обычно там. Майк прошёл мимо женщин. Скрип отвертки звучал как метроном, отсчитывающий секунды этого странного визита. Так себе «семейка Аддамс». Джонатан и Джейн показались ему жутковатыми. С такими, обычно, даже садиться рядом в автобусе страшно. Миссис Байерс тоже была не без привета. Сложно было сопоставлять тот образ, что ещё давно Карен выстроила у него в голове своими байками, с тем, что он увидел за меньше чем четверть часа, проведённого с ними. Кухня оказалась маленькой, заставленной такими же коробками. На столе, рядом с нераспакованной посудой, лежал ещё один пирог. Такой же вишнёвый, подуставший от жары. Карен непременно расстроится, когда узнает, что побывала здесь не первой. На краю стола, среди этой груды посуды, лежала раскрытая книга в потрёпанном переплёте. Взгляд Майка скользнул по странице, и он замер. На полях, нервным, колючим почерком, было выведено: «Судьба — самая неудачная шутка в истории. Перечитывать в дни скорби. Дж. Х.» Майк нахмурился. Эти слова… Он точно слышал их где-то раньше, но не мог вспомнить, где. Книга лежала так, будто её только что отложили. Запах сладкой выпечки здесь смешивался с запахом старого дерева и сырой земли. Чёрный ход был не заперт — просто тяжёлая деревянная дверь с запотевшим стеклом. Он вышел на узкий, покосившийся настил и стал оглядывать территорию. Лес стоял стеной в двадцати метрах, тёмный и безмолвный. Покосившийся сарай около чащи, пара пустых горшков для цветов рядом и верёвка для белья, на которой болталась одна-единственная белая простыня. Тишина была абсолютной — даже птицы не пели. — Я тут. Майк чуть не вздрогнул, опустил взгляд за перила. Из-под лестничного марша торчали две ноги в потёртых джинсах и кедах без шнуровки. Неспешно тянулась струйка от сигареты, которую то и дело уносило лёгкими дуновениями куда-то влево. Он спустился со скрипящих ступенек на мягкую траву. В нос ударил запах того чая, что пил Тед для сна. Майк наклонился, чтобы заглянуть под тёмный пролёт. В густой тени, среди паутины и сухих листьев, сидел Уилл Байерс. Он прислонился спиной к грубой балке, на коленях лежал альбом. Парень, не поднимая на него глаз, курил и что-то старательно вырисовывал, ловкими движениями подтирал пальцем и снова накладывал штрихи. На нём была тёмная футболка с длинными рукавами, застёгнутая на все пуговицы, — нелепый наряд для адской жары. Хотя кто бы говорил. — Нашёл. — пробормотал Майк, не зная, что ещё сказать. Вежливость, которой его учили, здесь казалась неуместной, как зонтик в шахте. Уилл медленно, почти церемониально, сделал затяжку. — И что, даже без шухера? Парень улыбнулся, зажимая между покусанных губ косяк и выдыхая белёсый дым из ноздрей, как дракон. Руки его выученным жестом потянулись к карману, достали пачку с зажигалкой. Заляпанные графитом пальцы ловко выудили ещё одну сигарету. Уилл молча предложил ему, и Майк, дорвавшись, с охотой принял его дар. Прикурив, он сел рядом. — У тебя другие шаги. Майк повернулся к нему. Смысл сказанного не сразу дошёл до него, опьянённого табачными ядами. — Видимо, мама была права, когда говорила, что я хожу, как бегемот. Парень рядом, только затянувшись, подавился, закашлялся заливисто. Хрипы смешались со звонким смехом, скрывающимся в большом облаке дыма. Он сам не понял, как улыбка появилась и на его лице. — А сигареты? Байерс хмыкнул, будто ответ был очевидным. — От тебя разит куревом. Майк начал было возражать, но Уилл перебил, сделав ленивый взмах рукой. — А еще тухлым мясом. — ему бы в пору было обидеться и уйти, но такое сравнение пробуждало интерес. Он прищурился, вглядываясь в Уилла. Нет, такого быть не может. Сегодня, во время сборов, он чуть не вылил половину флакона парфюма. Так что ничем, кроме свежести океана и пота от этой жары, от него пахнуть не могло. — У тебя вид такой, — Уилл обвел его взглядом. — как будто кто-то умер у тебя прямо в комнате. Ты весь извиваешься внутри, как червяк на крючке. Это и воняет. Ни чуть не оскорбленный, он не нашёл ответа лучше, чем неловко уткнутся себе в плечо, пытаясь уловить запах, но только тыкался, как слепой котёнок. — Не пытайся. Уилл веселился. Без злобы и фальши. Майк вглядывался в черты: природно-печальные глаза, которые тем не менее сейчас искрились радостью, улыбку и нос с еврейской линией. Лицо его было складным, в обрамлении тёмно-каштановых прядей причёски, отдалённо напоминавшей котелок. По таким, обычно, сохнут девчонки, а потом плачутся друг другу. Майк оторвался от своего плеча. Уилл кашлял, вытирая слёзы с ресниц, но смех его был чистым. Майк не мог не усмехнуться в ответ, ощущая странное облегчение. Это была первая нормальная — или почти нормальная, — реакция с момента их приезда. — Ладно, ладно, — сдался Майк, затягиваясь. Дым был крепким, горьковатым, но приятно обжигал лёгкие. — Предположим, я хожу, как бегемот, и воняю, как пепельница в баре. — Ты бываешь в барах? Майк, застигнутый врасплох, призадумался. — Нет… на самом деле нет, но на Джефферсон-стрит, в подвале старого агентства «Аэроплан», есть один. Поверь, тебе лучше туда не приближаться. Его смех стих, сменившись пристальным, изучающим взглядом. Он медленно выдохнул остатки дыма, следя за тем, как они клубятся в неподвижном воздухе под настилом. — «Аэроплан», — повторил он тихо, как будто пробуя слово на вкус. — Я учту. В доме резко хлопнула дверь. Оба вздрогнули. Послышались голоса — Карен, слишком громкая и весёлая, прощалась. Значит, их визит подошёл к концу. Социальный долг исполнен. Как странно, они даже не успели выпить чая. Погасший бычок полетел в жестяную банку из-под консервов, стоявшую поодаль от них. Майк с интересом наблюдал, как тот прицеливается. Момент. Тачдаун. Он зааплодировал броску. Уилл поднялся и, отряхивая с джинсов землю и листья, раскланялся с горделивым видом. — Майк! В машину! — Твоя мама зовёт… Тебе пора. — А ты? — спросил Майк, тоже вставая. Ему не хотелось уходить. Здесь, под этой гнилой лестницей, среди теней и странных признаний, было честнее, чем в его собственном доме. — Я? — Уилл улыбнулся такой же усталой улыбкой, как у его матери. — Пока мы тут. Он посмотрел на Майка, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на надежду. Уилер выкинул свой окурок. Получилось не так элегантно, но он попал, и это порадовало. — Ты можешь заходить. Без… этого всего. — он обвёл рукой вокруг, имея в виду всю показную суету соболезнований. — Да, — сказал Майк без колебаний. — Зайду. — Тогда не надевай эту дурацкую рубашку. И купи нормальных сигарет. Эти — дерьмо. — Уилл кивнул на банку. Из чёрного хода высунулась Карен, её лицо было бледным от сдержанного раздражения. — Майкл! Идём! Прямо сейчас! Майк кивнул Уиллу — коротко, по-мужски, — и побрёл к дому, навстречу выговору, дороге домой и удушающей нормальности своего мира. Рука его сама потянулась к тугому воротничку. Он расстегнул первую пуговицу дурацкой рубашки, потом вторую. Глоток вечернего воздуха, пахнущего лесом и дымом, показался ему единственным честным подарком за весь этот день. Они попрощались наспех, с облегчением вырвавшись из дома Байерсов. Машина выехала на асфальт, залитый светом мандаринового неба. Обычный мир, знакомый и безопасный, снова окружил их. В машине Карен долго молчала, крепко сжимая руль. Произнесла, глядя прямо на дорогу: — Больше мы туда не поедем. Ты меня понял? Никогда. Он не знал, что заставило её так резко перемениться. Может, неприкрытая бедность, может, странность Джейн, а может, эта гнетущая тишина, в которой слышно было собственные противные мысли. Но слова её сейчас значили не больше, чем кивающая собака на бардачке.