Дитя Леса

      Вечер в Мистик-Фоллс застыл, словно муха в янтаре. Воздух был неподвижен, и только лес, казалось, вибрировал на низкой, едва уловимой частоте. Элайджа Майклсон переступил порог дома Гилбертов с непривычным для него чувством — без четкого плана, ведомый лишь инстинктом, который был старше его самого.       Елена встретила его в прихожей. В её осанке не было прежней хрупкости; она стояла прямо, и в её глазах отражалась сталь.       — Его здесь нет, Элайджа, — отрезала она, преграждая путь. — Он ушел на поляну Белого Дуба.       Элайджа слегка склонил голову, признавая её право на гнев.       — Благодарю, Елена. Я не задержусь.       — Погоди, — она сделала шаг вперед, и её голос стал пугающе тихим. — Послушай меня внимательно. Я знаю, кто ты. Я знаю, на что ты способен. Но Джереми — моя семья. И если ты решишь, что он — очередная пешка в твоих вековых играх... если ты хотя бы на мгновение обидишь его или заставишь страдать...       Она выдержала паузу, и Элайджа увидел в её зрачках пламя. Это была чистая, человеческая ярость.       — Я найду способ убить тебя. Я не знаю как, но я выжгу этот мир дотла, если с его головы упадет хоть один волос по твоей вине. Ты меня понял?       Элайджа посмотрел на неё с глубоким, почти печальным уважением. Он видел в ней ту самую преданность крови, которую сам лелеял тысячу лет.       — Твоя верность делает тебе честь, Елена, — негромко произнес он. — Но тебе не о чем беспокоиться. Я иду к нему не как хищник. Я иду к нему как тот, кто впервые за тысячу лет увидел свет в конце бесконечного туннеля. И я не намерен гасить этот свет.       Он развернулся и ушел в ночь, оставив Елену на пороге.

***

      Луна висела над поляной Белого Дуба, заливая всё вокруг мертвенно-серебристым светом, но в самом центре этого сияния пульсировала жизнь.       Джереми танцевал. На широком, плоском срезе исполинского корня, в одних лишь свободных штанах, он казался изваянием из живого янтаря и тени. Его танец был диким, страстным, лишенным человеческой скованности; каждое движение бедер, каждый изгиб спины отзывались вибрацией в самой почве.       Элайджа замер на краю поляны, боясь пошевелиться. Его безупречный этикет, его тысячелетняя выправка — всё это рассыпалось в прах перед этим первобытным зрелищем.       «Боги...» — пронеслось в голове Элайджи, и это была первая искренняя молитва за столетия.       Он поймал себя на обжигающей, почти болезненной мысли: он хотел подойти. Хотел коснуться этой раскаленной кожи. Его губы горели от фантомного желания поцеловать каждый изгиб этого молодого тела, прижаться к каждой напряженной мышце. Ему до дрожи в пальцах хотелось проследить языком каждому глифу на спине, мальчишки.       Джереми резко развернулся. Его грудь тяжело вздымалась, капли пота блестели на животе, стекая к поясу штанов. Друид не произнес ни слова. Он лишь медленно, вызывающе улыбнулся и коротким, властным жестом пригласил вампира присоединиться к нему на алтаре из остова, некогда великого древа.       Элайджа помедлил лишь секунду. Его пальцы, обычно медленно расстегивавшие пуговицы, теперь действовали с лихорадочной быстротой. Пиджак полетел на траву, за ним последовала шелковая рубашка и обувь. Оставшись в одних строгих брюках, Элайджа шагнул из тени в серебряный круг луны. Его бледная кожа контрастировала с бронзовой кожей Джереми, но когда он ступил на пень Белого Дуба, магия места приняла его.       Джереми протянул руку, вплетая свои пальцы в пальцы Элайджи, и потянул его в вихрь танца. Это не был вальс или менуэт — это был бой и соблазн одновременно. Они двигались в унисон, кожа к коже.       В какой-то момент Джереми прижался спиной к груди Элайджи, заставляя того обхватить себя за талию. Вампир уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая запах озона, хвои и разгоряченного тела.       — Тысячу лет я ждал того, кто заставит меня сбросить маску, — прошептал Элайджа, касаясь губами горячего плеча,. — И я не знал, что этот кто-то окажется самим лесом.       Джереми запрокинул голову, подставляя шею под ласку вампира.       Луна над поляной словно замерла, концентрируя весь свой свет на двух фигурах в центре. Элайджа окончательно отбросил маску благородства. Его губы, обычно сжатые в тонкую линию, теперь с жадностью исследовали горячую кожу Джереми.       Первородный прижался сзади, вдыхая сводящий с ума аромат озона и мускуса. Элайджа медленно, почти благоговейно целовал шею Джереми, чувствуя под губами бешеный ритм его пульса. Каждый поцелуй на плечах друида отзывался в теле вампира вспышкой первобытного голода — не к крови, а к самой жизни, которая била ключом в этом юноше.       Руки Элайджи, сильные и уверенные, скользили по напряженному прессу Джереми, спускаясь к его бедрам.       Он развернул Джереми в своих руках. Теперь, стоя лицом к лицу, Элайджа смотрел на друида с нескрываемым обожанием. Его ладони продолжали изучать изгибы тела юноши, задерживаясь на талии, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда.       Джереми схватил Элайджу за затылок, вплетая пальцы в его волосы, и потянул на себя.       Их губы столкнулись, в глубоком, требовательном поцелуе. Под их ногами остов Белого Дуба отозвался низким гулом, одобряя этот союз мертвой вечности и живой природы. Движения Элайджи стали властными, лишенными всякой тени сомнения.       Он страстно, до боли в губах, поцеловал Джереми и, подхватив его под бедра, легко приподнял. Друид в ответ гортанно выдохнул и крепко обхватил ногами поясницу вампира, вжимаясь в него всем телом.       Первородный бережно, но настойчиво уложил Джереми на остов. Древесина под ними отозвалась низким, утробным гулом, приветствуя своего хозяина и его гостя.       Элайджа прижался к юному друиду, его губы спускались от челюсти к шее, оставляя обжигающие следы на плечах. Его руки, сильные и уверенные, скользили по напряженному прессу Джереми, сжимали бедра. Юноша под Элайджей выгибался от острого удовольствия, впиваясь пальцами в его широкие плечи. Его спина дугой выгнулась над древним пнем, а в горле застыл сдавленный стон, когда губы вампира нашли особенно чувствительную точку.       Мужчина, нависая над Джереми, чье тело было прижато к теплой, пульсирующей древесине остова, медленно очертил пальцами контуры грудных мышц друида. Его прикосновения были пропитаны вековым голодом, который теперь нашел свою цель. Когда его пальцы коснулись сосков, дразня и лаская их, юноша сдавленно вскрикнул, выгнувшись навстречу этой пытке удовольствием.       Древний вампир не торопился. Он склонился ниже, постепенно спускаясь к ним горячими поцелуями. Сначала он опалил дыханием ключицы, затем его губы нашли напряженную точку на груди. Джереми закусил губу, его пальцы до белизны в костяшках впились в плечи Элайджи, притягивая его ближе, требуя большего.       — Еще... — сорвалось с губ, хриплым, ломаным шепотом. — Пожалуйста... не останавливайся...       Элайджа ответил лишь низким, вибрирующим стоном. Его язык прочертил влажную дорожку вокруг ореола, заставляя Джереми содрогаться. Первородный спустился поцелуями еще ниже, к самому краю штанов, не прекращая ласкать грудь друида пальцами.       В воздухе пахло озоном, грозой и распускающимися цветами жасмина. Джереми метался под ним, его бедра непроизвольно толкались вверх. Каждый новый поцелуй, каждое движение языка вызывали у друида новую волну стонов, которые вплетались в гул старого леса.       — Только не останавливайся... — выдохнул Джереми, запрокидывая голову и открывая горло под лунный свет, полностью отдаваясь во власть древнего.       Элайджа сдернул с Джереми штаны, окончательно обнажая его тело перед лицом древнего дуба и холодного неба. Юноша глухо застонал, когда прохладный ночной воздух коснулся его кожи, но секунду спустя этот холод сменился обжигающим жаром губ.       Мужчина опустился ниже, его руки стальной хваткой сжали узкие бедра, фиксируя их на остове. Вампир начал ласкать юношу губами, впитывая вкус озона и дикого меда, исходящий от кожи. Элайджа двигался медленно, намеренно растягивая пытку, иногда резко покусывая внутреннюю сторону бедер Джереми.       Друид дрожал от невыносимого удовольствия, его пальцы до боли впились в плечи партнера, пытаясь найти опору в этой буре ощущений. Каждый укус, каждое движение языка заставляли его тело содрогаться, а по позвоночнику пробегали электрические разряды.       — Элайджа… — сорвалось с его губ ломаным, хриплым выдохом. — Прошу…       Первородный прижался щекой к его животу, чувствуя, как под кожей юноши перекатываются тугие узлы мышц. Вампир поднял взгляд, и в его глазах, обычно полных векового льда, сейчас плескался голод.       Тишина поляны, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и шелестом листвы, на мгновение стала еще гуще. Элайджа, чьи зрачки затопили радужку, превратив глаза в два колодца темного пламени, замер на долю секунды. Его голос, когда он заговорил, был похож на рокот проснувшегося вулкана — хриплый, низкий, пронизанный вековой выдержкой, которая сейчас трещала по швам.       — У нас нет... смазки, Джереми, — выдохнул он, обжигая юношу своим лихорадочным дыханием.       Джереми, чье тело всё еще содрогалось от послевкусия ласк, едва нашел в себе силы разомкнуть веки.       — В сумке... — выдохнул он, едва переводя дух. — Около пня...       Джереми даже не успел почувствовать, как Элайджа отстранился. Для человека это было бы движением, для древнего вампира — лишь мгновенным смазанным кадром. Прежде чем друид успел сделать вдох, прохладный воздух на его коже снова сменился жаром тела. Вампир вернулся так быстро, что казалось, он вообще не покидал своего места.       Элайджа не дал ему времени опомниться. Он снова навис над Джереми, вжимая его в податливую, пульсирующую древесину, и страстно поцеловал, заглушая стон, сорвавшийся с губ. Этот поцелуй был иным — требовательным, собственническим, обещающим конец всякому терпению.       Руки Элайджи, теперь скользкие от прохладного геля, вновь нашли внутреннюю сторону бедер Джереми. Под их телами остов дерева отозвался глубокой вибрацией, словно Неметон затаил дыхание в ожидании момента, когда кровь Первородного и магия Земли окончательно станут единым целым.       — Пожалуйста... — прошептал юноша, выгибаясь навстречу его рукам. — Сейчас…       Лунный свет, казалось, стекал по коже Джереми, превращая его тело в живой алтарь. Элайджа, чье самообладание ковалось столетиями, сейчас использовал всю свою вековую выдержку для того, чтобы тщательно готовить Джереми, превращая каждое мгновение в изысканную пытку.       Он не спешил. Его длинные, сильные пальцы, смазанные прохладным гелем, медленно и тягуче исследовали сокровенные глубины. Элайджа растягивал удовольствие, с садистским удовольствием наблюдая за тем, как Джереми теряет связь с реальностью. Юноша под ним метался, его голова была запрокинута, открывая беззащитное горло, а пальцы впивались в древесину, оставляя на ней глубокие борозды.       Гилберт казался ему воплощением самой стихии — дикой, необузданной и до невозможного прекрасной в своей наготе и покорности.       — Пожалуйста... Элайджа... — сорвалось с губ Джереми сдавленным, прерывистым стоном. Его бедра непроизвольно толкались навстречу руке вампира, ища избавления от этого невыносимого напряжения.       В ответ первородный лишь склонился ниже, накрывая губами его ухо и обжигая своим дыханием.       — Тш-ш... — и этот звук завибрировал в самых костях Друида. — Терпи. Я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду этой ночи.       Он добавил еще один палец, растягивая Джереми медленно и властно. Юноша выгнулся дугой, а из горла вырвался протяжный, хриплый вскрик, который тут же затерялся в шуме листвы. Магия Неметона вокруг них сгустилась до предела — цветы жасмина вокруг пня начали выделять сладкий, дурманящий сок, а Белый Дуб пульсировал в унисон с их участившимся дыханием.       Элайджа смотрел на Джереми с выражением темного, религиозного благоговения. Он видел, как зелень затопили радужку доуида. Он наблюдал, как Джереми дрожит всем телом.       Юноша, чье терпение выгорело дотла под неспешными, изысканными ласками Элайджи, внезапно зарычал — низко, по-звериному. Одним резким движением друид перехватил инициативу. Элайджа даже не успел возразить, как его руки были прижаты к шероховатой древесине, а Джереми, тяжело дыша, поменял позиции. Он рывком оседлал бедра Элайджи, возвышаясь над древним вампиром, словно молодой бог над поверженным титаном.       Джереми, не сводя с первородного горящего взгляда, подался вперед. Его ладони уперлись в широкие плечи вампира, пальцы до боли впились в бледную кожу. Он больше не просил — он брал. Медленно, с мучительным наслаждением, Джереми начал опускаться на него, принимая Элайджу в себя дюйм за дюймом.       Воздух вокруг них затрещал от статического электричества. В тот момент, когда они стали единым целым, Джереми запрокинул голову, из его горла вырвался протяжный, хриплый вскрик, который подхватило эхо по всему лесу.       Юноша начал двигаться — рвано, страстно, задавая свой собственный, дикий ритм. Его тело выгибалось, мышцы пресса напрягались под лунным светом, а пот градом катился по груди.       Элайджа, чьи руки теперь судорожно сжимали талию Джереми, помогая ему, чувствовал, как его мертвая кровь закипает. Это было не просто соитие — это было вторжение жизни в вечную пустоту. Он видел над собой друида, чьи волосы разметались, а глаза горели чистой зеленью леса, и понимал, что готов вечно служить этому алтарю.       — Да... — прохрипел Джереми, убыстряя темп. Его пальцы сплелись с пальцами Элайджи. — Мой... ты мой...       Белый Дуб под ними за вибрировал так сильно, что цветы жасмина вокруг поляны одновременно осыпались лепестками, укрывая их ароматным снежным ковром.       Элайджа, одним мощным, но текучим движением вновь сменил позиции, опрокидывая Джереми на спину. Прежде чем друид успел выдохнуть протест, Элайджа перехватил его запястья и прижал руки Джереми над головой, фиксируя их стальной хваткой.       Темп вновь замедлился, становясь мучительным, почти невыносимым. Элайджа двигался глубоко, размеренно, с каждым толчком вжимая Джереми в пульсирующую древесину, заставляя его чувствовать каждый дюйм их близости.       Друид закусил губу, его грудь ходила ходуном, а из горла вырывались рваные, хриплые стоны. Он пытался вырваться, дернуть руками, но хватка на руках была незыблемой, как скала.       — Смотри на меня, — пророкотал Элайджа прямо в губы Джереми, и этот голос, казалось, шел из самой глубины земли.       Джереми широко открыл глаза, в которых плескалась жидкая зелень. Он перестал бороться, полностью отдаваясь этому новому, изнуряющему ритму. Его бедра непроизвольно выгибались навстречу каждому медленному движению вампира, а пальцы, запертые в хватке Элайджи, судорожно переплетались с его пальцами.       — Да… — выдохнул Джереми, теряясь вот ощущениях. — Элайджа… пожалуйста…       Вампир склонился ниже, накрывая его губы долгим, собственническим поцелуем, в то время как лес вокруг них замер, боясь нарушить сакральный момент.       Элайджа, чувствуя, как друид под ним плавится от сдерживаемого жара, резко отпустил руки юноши.       Свобода ударила Джереми в голову хлестче любого вина. Он рванулся навстречу, намертво обхватывая плечи вампира. Его пальцы с силой вонзились в бледную кожу, оставляя, горячие полосы на безупречной плоти первородного.       Элайджа ответил на этот вызов низким, вибрирующим рыком. Он начал стремительно наращивать темп, превращая каждое движение в сокрушительный удар. Боль от ногтей на спине лишь подстегивала его, превращаясь в чистый, концентрированный экстаз.       Юноша под ним метался, а из горла вырывались рваные, нечеловеческие звуки. Он выгибался так сильно, что казалось, его позвоночник вот-вот сломается.       — Да! Еще! — выдохнул Джереми в самые губы Элайджи, задыхаясь от темпа, который задал вампир.       Первородный больше не видел ничего, кроме расширенных зрачков юноши, в которых отражалась гибель его старого мира. Элайджа подался вперед, покрывая лихорадочными, жадными поцелуями лицо и шею Джереми, впитывая вкус его пота, соли и озона и беспощадно увеличивая темп, вбиваясь в податливое тело так, словно пытался прорасти в него насквозь.       Джереми был на грани. Его пальцы, до крови впившиеся в плечи Элайджи, судорожно сжимались, оставляя на бледной коже борозды. Его бедра непроизвольно толкались навстречу каждому сокрушительному движению вампира, а из горла вырывался ломаный, захлебывающийся звук.       — Элайджа… Элайджа… — шептал он, запрокидывая голову.       Джереми был предельно близок к финалу. Его тело натянулось, как тетива лука, мышцы пресса каменели под каждым поцелуем. Весь лес вокруг них замер, воздух стал густым и неподвижным.       Юноша резко прогнулся в спине, его пальцы, до белизны судорожно сжались, а из горла вырвался протяжный, надрывный стон, который эхом пролетел над вершинами деревьев.       Элайджа, почувствовав дрожь удовольствия, прошивающую всё тело друида, окончательно потерял связь с реальностью. Издав глухой, гортанный рык, первородный последовал за юношей к финалу, отдавая этому моменту всё свое вековое одиночество и новообретенную страсть.       Тишина поляны, еще секунду назад взорванная громом их общего финала, теперь наполнилась вязким, горячим послевкусием. Элайджа, чье дыхание обжигало кожу Джереми, начал медленно, успокаивающе целовать его в висок, скулу, уголок губ. Его прикосновения стали нежными, почти благоговейными, словно он пытался загладить вину перед друидом за ту первобытную ярость, с которой только что владел им.       Но Джереми не искал покоя. Его пальцы с силой потянули вампира на себя. Он страстно ответил на поцелуй, вонзаясь языком, не давая Элайдже отстраниться ни на дюйм.       Первородный, почувствовав этот новый всплеск желания, издал низкий, вибрирующий рык. Он вновь прижал Джереми к пню, фиксируя его бедра своими, и отстранился лишь на мгновение, чтобы заглянуть в его глаза, где всё еще вспыхивали изумрудные искры.       — Ты играешь с огнем, — и его голос был пропитан опасным, лихорадочным восторгом. — Ты пробудил во мне то, что должно было оставаться мертвым. Если я не остановлюсь сейчас, я сожгу тебя дотла.       Джереми в ответ лишь дерзко усмехнулся. Он медленно, порочно повел бедрами, тесно прижимаясь к Элайдже и заставляя того почувствовать, что их близость всё еще сохраняет свою остроту.       Из горла первородного сорвался сдавленный стон, а его пальцы до боли впились в древесину по бокам от головы юноши.       — В этом и смысл, — выдохнул Джереми прямо в вампира губы, плотнее обхватывая его бедра ногами и снова затягивая в глубину. — Пожар — это тоже часть жизни. Не смей останавливаться.       И Элайджа сдался. Он впился в губы Друида с новой силой, понимая, что в этой игре с огнем он готов сгореть первым, лишь бы эта ночь не заканчивалась никогда.