Дитя Леса

      Гостиная поместья Майклсонов была залита мягким светом ламп, но атмосфера в ней искрила, как оголенные провода. Ребекка металась по комнате, её каблуки выстукивали нервную дробь по паркету, а в глазах плескалась смесь недоверия и безумной, болезненной надежды.       Клаус стоял у камина, задумчиво вертя в руках пустой бокал, а Элайджа сидел в кресле, сохраняя внешнее спокойствие, хотя его мысли всё еще блуждали по поляне, возвращаясь к теплу кожи Джереми.       — Вы издеваетесь надо мной? — Ребекка резко остановилась, переводя взгляд с одного брата на другого. — Сначала вы говорите, что какой-то Гилберт — древний лесной дух, а потом заявляете, что он предложил мне... что?       — Не какой-то «лесной дух», сестра, а друид, — мягко поправил её Элайджа. Его голос звучал непривычно глубоко. — И это не издевательство. Это природа, нашедшая лазейку в магии нашей матери.       Клаус обернулся, и на его лице проступила та самая редкая, искренняя серьезность, которую он проявлял лишь в моменты истинной уязвимости.       — Бекка, послушай, — Клаус подошел к ней и осторожно взял за плечи. — Твоё тело мертво для жизни, но твоя искра — та часть тебя, что еще помнит человечность, — может быть пробуждена его магией.       — Суррогатная мать, Ребекка, — добавил Элайджа, поднимаясь. — Джереми объяснил: магия может извлечь твою суть и поместить её в живое лоно. Ты получишь ребенка своей крови. Ты будешь видеть в его глазах наш род, но он будет дышать, расти и смеяться. И он будет смертным.       Ребекка замерла. Её дыхание перехватило, а из глаз, которые видели падение империй, хлынули слезы.       — Он действительно это сказал? — прошептала она, глядя на Элайджу. — Этот мальчик... он не просит взамен мою жизнь?       — Он просит только уважения к его лесу, — Элайджа едва заметно улыбнулся, вспоминая, как Джереми нагло заявил о «лучшем способе лишиться девственности». — И, возможно, он захочет, чтобы ты перестала называть его «мальчиком».       Ребекка судорожно выдохнула, вытирая лицо ладонями.       — Где он? Я хочу видеть его. Сейчас же. Если он может дать мне то, о чем я молила тысячу лет... я готова преклонить перед ним колени...       — Не стоит, — хмыкнул Клаус, в котором снова проснулся привычный азарт. — Он и так уже вьет из нашего брата веревки. Боюсь, если еще и ты начнешь перед ним кланяться, Майклсоны официально станут личной гвардией семьи Гилбертов.       Элайджа лишь поправил манжеты, и в его взгляде промелькнуло нескрываемое торжество.       Ребекка замерла на полуслове, её рука, потянувшаяся к стакану с водой, застыла в воздухе. Она медленно перевела взгляд с Клауса на Элайджу, который в этот момент с преувеличенным вниманием поправлял манжету своего безупречного пиджака, хотя на его шее, чуть выше воротника, всё еще виднелся багровый след, который не смог бы скрыть ни один консилер в мире.       — Вить веревки? — переспросила Ребекка, и в её голосе смешались шок и предвкушение грандиозного скандала. — Элайджа? Наш «Мистер Моральные Устои»?       Клаус, не упустив возможности, ехидно оскалился, прихлебывая виски и наслаждаясь моментом триумфа над достоинством брата.       — О, сестра, ты всё пропустила, — пропел Никлаус, сверкая глазами. — Наш безупречный брат оказался так очарован, что отбросил все свои манеры и лишил мальчишку девственности прямо на поляне в лесу, под открытым небом. Полагаю, колыбельные старых дубов подействовали на него... возбуждающе.       Ребекка издала короткий, восторженный вскрик, закрыв рот ладонью.       — Элайджа! Неужели это правда? Ты и этот... младший Гилберт? Маленький охотник с глазами олененка?       Элайджа наконец поднял голову. В его взгляде не было и тени смущения — напротив, в нем горело то самое спокойное, опасное торжество, которое Ребекка видела у него лишь в моменты величайших побед.       — Он не охотник, Ребекка. Он — друид, — отчеканил Элайджа, и его голос вибрировал от скрытой гордости. — И да, я признаю: я нашел в нем то, чего не встречал за десять веков. Если ты называешь это «вить веревки», то я с удовольствием стану самым послушным узлом в его руках.       Клаус поперхнулся виски, а Ребекка расхохоталась, искренне и громко, впервые за долгое время.       — Боги, теперь я обязана познакомиться с этим мальчиком! — Ребекка схватила свою сумочку, её глаза сияли. — Если он смог заставить Элайджу Майклсона валяться в траве и забыть про свой галстук, то он действительно способен на чудо. Идемте же! Я хочу знать, как этот святой планирует сделать меня матерью.       Элайджа встал, и на его губах промелькнула та самая загадочная, «лесная» улыбка.       — Только помни, Ребекка: он — не «мальчик». Он — закон этого города. И если ты хочешь ребенка, тебе придется играть по его правилам. А его правила начинаются с того, что он не терпит лжи... и очень любит кофе.       Когда «Бентли» Элайджи затормозил у дома, Ребекка выскочила из машины первой. Джереми стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нем были узкие джинсы с вызывающе низкой посадкой, подчеркивающие линию бедер, и черная облегающая футболка, которая облепляла его торс как вторая кожа, не скрывая рельефа мышц. Он выглядел как оживший кошмар для любого пуританина.       Ребекка окинула его долгим, оценивающим взглядом — от растрепанных волос до босых ног.       — Ох... — выдохнула она, и в её голосе прозвучало искреннее потрясение. — Элайджа, я забираю свои слова назад. Если бы я встретила такое «дитя природы» тысячу лет назад, у нас бы сейчас была совсем другая семейная история.       Элайджа, следовавший за ней, собственнически сократил расстояние и встал за спиной Джереми, почти касаясь его плеча. Его взгляд был тяжелым и предупреждающим — он явно не собирался делиться своим сокровищем даже с сестрой.       Джереми усмехнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые изумрудные искры.       — Привет, Ребекка. Надеюсь, Клаус не слишком сильно приукрасил историю моей «профессиональной пригодности».       Деймон, сидевший на перилах крыльца, не смог удержаться. Он окинул взглядом Элайджу, который выглядел как кот, съевший всю сметану в округе, и Джереми, чей вид кричал о недавних бурных событиях.       — Знаешь, — ехидно вставил Деймон, салютуя бокалом. — Раз уж ты так беспардонно воспользовался гостеприимством Неметона и, как мы выяснили, сорвал «первый цвет»... ты теперь как честный человек просто обязан на Джереми жениться. Ну, или хотя бы официально попросить его руки у Елены. Хотя, судя по джинсам Джереми, он скажет да.       Клаус расхохотался, хлопая Элайджу по плечу:       — Слышишь, брат? Готовь кольца и приданое. Похоже, Гилберты всё-таки станут частью нашей семьи, причём самым законным образом.       Элайджа даже не дрогнул. Он лишь плотнее прижал ладонь к талии Джереми, чувствуя жар его кожи сквозь футболку.       Гилберт закатил глаза, но не отстранился.       — Хватит балагана. Ребекка, заходи. У нас есть о чем поговорить, кроме моей личной жизни. Ритуал требует подготовки, и нам нужно выбрать ту, кто станет твоим «сосудом».

***

      В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Ребекка сидела на краешке кресла, вцепившись в подлокотники так, что старое дерево жалобно стонало под её пальцами.       — Единственные требования к суррогатной матери — это абсолютное физическое здоровье и добровольное участие, — отчеканил Джереми, обводя Майклсонов серьезным взглядом. — Магия Неметона не терпит принуждения. Если женщина не будет желать этого ребенка так же сильно, как ты, Ребекка, плод просто не приживется. Природа не терпит насилия над жизнью.       Пока Клаус уже начал перебирать в уме список лояльных им семей, чьи дочери могли бы подойти на эту роль. Ребекка поднялась, её глаза лихорадочно блестели — впервые за столетия у неё появилась цель, ради которой стоило жить. Она поправила волосы и смерила Джереми взглядом, в котором уважение мешалось с благоговением.       — Я сама найду подходящую женщину, — твердо произнесла она. — Я объезжу весь мир, если потребуется, чтобы найти ту, чье сердце будет достаточно чистым для этого дара. Я свяжусь с тобой, Джереми, как только «сосуд» будет готов.       Стефан, чувствуя, что атмосфера в доме окончательно пропиталась древней магией и чужими страстями, осторожно взял Елену за руку. Ей явно требовался глоток обычного, не сверхъестественного воздуха.       — Нам пора, — тихо сказал Стефан. — Мы собирались заглянуть в кино.       Елена бросила последний, полный подозрения взгляд на Элайджу, который всё еще стоял слишком близко к её брату, и позволила Стефану увести себя на свидание.       Деймон, оставшийся в гостиной одним из последних «лишних», посмотрел на Клауса. Тот выглядел непривычно задумчивым, его пальцы нервно постукивали по подлокотнику кресла.       — Слушай, Никлаус, — Деймон ехидно прищурился. — Твоя сестра отправилась на поиски материнства, мой брат — на свидание со своей «судьбой», а нам здесь явно не рады. Пойдем в бар? Выпьем за твой несостоявшийся ритуал и за новые методы размножения Майклсонов.       Клаус уже открыл рот, чтобы привычно огрызнуться и отказаться, но тут его взгляд упал на Элайджу. Тот даже не скрывался: его глаза, темные от сдерживаемого голода, были прикованы к шее Джереми, а пальцы едва заметно поглаживали лацкан пиджака, словно он уже представлял, как будет его снимать.       — Знаешь... — Клаус усмехнулся, в его голосе прорезалось понимающее веселье. — Ты прав. Моему брату сейчас нужно... личное пространство для глубоких теологических дискуссий. Идем. Напьешься ты, а платить буду я — сегодня у меня на удивление хорошее настроение.       Как только входная дверь захлопнулась и шум мотора стих вдали, тишина в доме Гилбертов мгновенно стала раскаленной.       Джереми стоял спиной к Элайдже, прислонившись к кухонному столу и тяжело дыша. Первородный не стал ждать. Он подошел вплотную, сжимая Джереми со спины, его сильные руки обхватили талию юноши, намертво прижимая его к себе.       — Наконец-то, — пророкотал Элайджа прямо в изгиб плеча Друида.       Он развернул Джереми в своих руках и страстно поцеловал, сминая его губы с такой силой, будто пытался восполнить каждую секунду, проведенную в гостиной под присмотром родственников. Джереми ответил с той же яростью..       — Ты свел меня с ума, — выдохнул Элайджа в его губы, подхватывая Джереми под бедра и усаживая на стол, разбрасывая бумаги и чашки. — И я не хочу лечиться.       Вампир ласкал Джереми руками, сминая пальцами ткань его футболки, чувствуя под ней перекаты живых, напряженных мышц. Его губы не отрывались от кожи юноши, оставляя пылающие дорожки от ключиц к подбородку. Элайджа буквально впитывал кожей каждый вздох друида, каждое содрогание его тела на холодном кухонном столе.       В какой-то момент терпение вампира лопнуло и он сорвал с Джереми футболку, разрывая тонкую ткань так легко, словно это была паутина.       Элайджа на секунду замер, завороженный зрелищем. В солнечном свете, пробивающемся сквозь окно, Джереми выглядел как божество, сошедшее с алтаря — дикое, полуобнаженное и полностью принадлежащее ему.       Джереми сильнее сжал бедра на талии Элайджи, притягивая его к себе.       — Хватит смотреть, — прошептал Джереми, выгибаясь навстречу его рукам.       Элайджа не заставил себя ждать. Его ладони скользнули вниз, к краю джинсов, в то время как губы нашли чувствительную точку на шее друида, вызывая у того гортанный стон, который эхом отозвался в пустом доме.       С резким, нетерпеливым звуком первородный сдернул с юноши штаны, окончательно обнажая друида, но в следующую секунду замер, его рука, скользнувшая к внутренней стороне бедра Джереми, остановилась.       — У нас опять нет смазки, — в голосе вампира прорезалось мучительное, почти болезненное самообладание. Он не хотел причинять Джереми боли, даже если его собственная суть выла от жажды обладания.       Юноша в ответ лишь порочно, вызывающе повел бедрами, теснее прижимаясь к Элайдже, а на его губах играла торжествующая, дерзкая улыбка.       — Я готовился, — выдохнул Джереми прямо в губы вампира, обхватывая его шею руками и вжимаясь в него всем телом.       Элайджа замер в неверии, его брови взлетели вверх, но он не стал тратить время на слова. Он проверил подготовку Джереми, и то, что он обнаружил, заставило его вековую выдержку рассыпаться в прах. Джереми был податливым, горячим и полностью готовым принять его.       Из горла Друида сорвался громкий, захлебывающийся стон, когда пальцы Элайджи подтвердили его слова, заставляя юношу запрокинуть голову, выгибаясь на столе.       — Ты... невозможный, — прорычал Элайджа, и в его глазах вспыхнул первобытный голод. Он больше не сдерживался. Первородный вошел в него одним мощным движением, глубоко и властно.       Гилберт сильнее обхватил Элайджу ногами, притягивая его к себе, и их стоны заполнили пустой дом.       Кухня Гилбертов ходила ходуном от неистового ритма, который задал вампир. Джереми выгибался на холодном дереве стола, его пальцы судорожно скребли по столешнице. Но этого было мало. Ткань рубашки первородного, касающаяся бедер, казалась преградой, которая мешала.       — Сними... — выдохнул Джереми, захлебываясь стонами и запрокидывая голову так, что на шее натянулись жилы. — Элайджа, сними эту чертову рубашку! Сейчас же!       Он не хотел чувствовать шелк. Он хотел чувствовать лед и пламя кожи первородного.       Элайджа не разорвал их связи ни на секунду, с гортанным рыком, в котором не осталось и капли аристократизма, он одним резким движением рванул пуговицы. Ткань треснула, пуговицы разлетелись по кафельному полу со звуком рассыпавшегося бисера, и рубашка бесформенной тряпкой упала куда-то под стол.       Когда их обнаженная кожа наконец соприкоснулась, по кухне пронеслась невидимая волна. Элайджа прижался к Джереми всем телом.       — Твое желание — закон, — пророкотал вампир прямо в губы юноши, увеличивая темп.       Юноша вскрикнул, обхватывая его плечи руками и впиваясь ногтями в бледную спину, оставляя там новые борозды. Теперь между ними не было ничего. Цветы в вазе на подоконнике внезапно распустились — их лепестки начали осыпаться золотистой пыльцой, заполняя воздух сладким ароматом.       Одним мощным рывком вампир поднял Джереми со стола. Юноша едва успел вскрикнуть, как оказался прижат лицом к холодной кухонной стене. Его ладони уперлись в кафель, пальцы судорожно искали опору, в то время как Элайджа заставил его прогнуться в пояснице, фиксируя его бедра стальной хваткой своих ладоней.       — Смотри, что ты со мной сделал, — прорычал Элайджа прямо в затылок Джереми, обжигая его кожу лихорадочным дыханием.       Он сразу взял жесткий темп. Это не было лаской — это было заявлением прав на территорию, на кровь и на саму душу. Джереми, ошеломленный внезапной сменой позиции и мощью толчков, только стонал, его голос срывался на хриплый, прерывистый шепот.       — Да… Элайджа… еще… — выдыхал Джереми. — Только… не останавливайся!       Стаканы на полках начали не просто звенеть, а лопаться, рассыпаясь мелкой стеклянной крошкой, но ни один из них этого не замечал.       Элайджа впился зубами в плечо Джереми, сдерживая клыки, но оставляя глубокий, пульсирующий след. Он двигался, чувствуя, как Джереми под ним плавится, как его тело содрогается от каждого толчка, полностью отдаваясь во власть этой темной, неистовой страсти.       — Ты мой, — выдох.       Джереми, вжатый грудью в холодный кафель, прогнулся в пояснице еще сильнее, выставляя бедра навстречу сокрушительным толчкам вампира. Его пальцы судорожно скребли по стене.       — Еще... Элайджа... Да... еще! — выдохнул Джереми, и его голос сорвался на хриплый, отчаянный призыв.       Вампир издал низкий, вибрирующий рык. Он на мгновение замедлился, лишь для того, чтобы с оттяжкой шлепнуть Джереми по ягодице, оставляя на его разгоряченной коже яркий пунцовый след.       — Ненасытный мальчишка, — пророкотал Элайджа прямо в его запечатленную укусами шею.       В ответ Джереми выдал такой стон — долгий, надтреснутый, переходящий в захлебывающийся вскрик, — что у Элайджи потемнело в глазах. Этот звук был чистым восторгом, признанием поражения и высшей формой мольбы одновременно.       Первородный замер на секунду, захваченный этим звуком. Он захотел вырвать из Джереми еще один такой стон, еще более громкий, еще более сокрушительный.       Элайджа вновь вошел в него, а его ладонь опустилась на ягодици друида, на этот раз жестче, заставляя Джереми извиваться и впиваться ногтями в стену.       Элайджа текучим движением развернул Джереми лицом к себе, вжимая его спиной в холодный кафель стены. Прежде чем друид успел сделать вдох, первородный перехватил его левую ногу и закинул себе на бедро, фиксируя юношу в максимально открытой, уязвимой позиции.       Мужчина возобновляет жесткий темп, входя в Джереми с такой силой, что тот невольно вскрикнул, запрокидывая голову и ударяясь затылком о стену. Но крик не вырвался на свободу — Элайджа мгновенно накрыл его губы своими, ловя стоны Джереми жадным, собственническим поцелуем.       — Твой… голос… — прорычал Элайджа в самые губы Джереми, когда на мгновение разорвал поцелуй, чтобы услышать новый захлебывающийся звук удовольствия. — Я хочу слышать только его.       Весь дом Гилбертов гудел от избытка магии: цветы в вазе на подоконнике осыпались золотистой пыльцой, а воздух стал настолько густым, что казалось, его можно пить.       В тот момент, когда Элайджа, не сбавляя жесткого темпа, вжался в него до предела, Джереми пришел к финалу. Его тело выгнулось, левая нога, закинутая на бедро вампира, судорожно напряглась, а пальцы впились в плечи Элайджи так сильно, что на бледной коже проступили алые полумесяцы.       Джереми запрокинул голову, и из его горла вырвался долгий, захлебывающийся крик, который Элайджа поймал своими губами, впитывая этот звук. В секунду их общего пика по дому пронеслась невидимая волна озона, заставляя задребезжать последние целые стаканы.       Элайджа тяжело дышал Джереми в шею, его лоб уперся в плечо друида, пока нога Джереми медленно соскользнула с его плеча, и он повис в руках вампира.       На кухне Гилбертов, среди осколков разбитого хрусталя и аромата озона, время окончательно потеряло свою линейность. Джереми, чье тело все еще мелко подрагивало от недавней разрядки, не выказал и тени усталости. Напротив, в его глазах вспыхнул опасный, почти демонический азарт.       Он шало улыбнулся и медленно, с кошачьей грацией прошел мимо Элайджи, намеренно задев его бедром, и лег грудью на залитый солнечным светом стол. Юноша выгнулся в пояснице, упираясь локтями в дерево, и бесстыдно развел бедра, приглашая первородного.       Элайджа замер на секунду. Вид друида, так откровенно предлагающего себя на алтаре семейной кухни, выжег в нем последние остатки цивилизованности.       С низким, вибрирующим рыком вампир шагнул вплотную. Его ладонь, тяжелая и горячая, с размаху шлепнула Джереми, оставляя на его покрасневшей коже яркий след. Джереми выдал надтреснутый стон, впиваясь пальцами в край стола. Элайджа не остановился — он ударил еще несколько раз, вырывая из горла юноши серию хриплых, захлебывающихся звуков, которые эхом отражались от кафельных стен.       — Ты действительно неисправим, — пророкотал Элайджа, вжимаясь в его спину.       Он не стал медлить. Зафиксировав бедра Джереми стальной хваткой, Элайджа начал второй раунд, входя в него одним мощным, сокрушительным движением. Джереми вскрикнул, его голова упала на сложенные руки, а бедра непроизвольно начали подстраиваться под новый, еще более жесткий ритм вампира.       На кухне снова зазвенело уцелевшее стекло, а молодые побеги цветов на окне начали стремительно обвивать раму, словно пытаясь скрыть это безумие от остального мира.       Элайджа, чье безупречное самообладание теперь служило лишь инструментом для изощренной пытки удовольствием, взял жесткий темп, но при этом намеренно решил растянуть удовольствие, не давая Джереми сорваться в бездну финала слишком быстро.       Он навис над ним, как грозовая туча над молодым лесом. Элайджа покрывал лопатки и плечи Джереми лихорадочными поцелуями, впиваясь зубами в напряженные мышцы, в то время как его ладонь с тяжелым, влажным звуком периодически шлепала Джереми по пылающим ягодицам.       — Смотри на себя, — пророкотал Элайджа прямо в ухо Джереми, и его голос, обычно полный аристократического достоинства, теперь сочился темной, неразбавленной пошлостью. — Лежишь здесь, на кухонном столе, прогнувшись под монстром, которого сам же и приручил. Тебе ведь мало одного раза, верно? Ты хочешь, чтобы я заполнил тебя до краев, пока ты не забудешь, как дышать.       Джереми в ответ лишь беспомощно стонал и скулил, его пальцы судорожно скребли по гладкой поверхности стола, оставляя на дереве глубокие борозды. Его голова металась из стороны в сторону, а из горла вырывались рваные, нечеловеческие звуки — смесь мольбы и восторга. Каждое грязное слово, каждый резкий шлепок вызывали у него новую волну дрожи, заставляя бедра непроизвольно толкаться назад, ища еще более глубокого контакта.       — Да... — выдыхал Джереми, захлебываясь собственным стоном, когда рука вампира снова опустилась на его ягодици.       Элайджа видел, как Джереми буквально плавится под ним, как его тело содрогается от каждого толчка, и это зрелище пьянило первородного сильнее, чем самая древняя кровь.       — Ты мой маленький, порочный друид, — выдохнул Элайджа, прикусывая его плечо и наращивая темп.       Джереми, окончательно потеряв рассудок от изнуряющего ритма, попытался подмахивать бедрами, инстинктивно ища избавления и пытаясь ускорить неизбежный финал. Но Элайджа не позволил ему этого. С низким, вибрирующим рыком он перехватил талию Джереми стальной хваткой и наградил его очередным шлепком, от которого по всей кухне разнесся звонкий, жалящий звук.       — Я не разрешал тебе спешить, — пророкотал Элайджа прямо в лопатку друида, прикусывая кожу. — Терпи. Ты примешь всё, что я решу тебе дать.       Джереми выдал надтреснутый, захлебывающийся стон, его пальцы судорожно впились в край столешницы, оставляя на дереве глубокие борозды. Кожа горела от шлепков, и эта боль, смешиваясь с запредельным удовольствием, заставляла его скулить и извиваться под тяжелым телом вампира.       Первородный продолжал вбиваться в него с безжалостной силой, каждым толчком доказывая, что в этом доме, на этом столе, он единственный хозяин положения.       — Элайджа… — выдохнул Джереми. — Пожалуйста… я больше… не могу…       — Можешь, — отрезал Элайджа, наращивая темп. — Ты будешь стонать для меня столько, сколько я захочу.       — Элайджа… — Джереми вслепую потянулся назад. — Я хочу… видеть твое лицо. Пожалуйста!       Мужчина ответил низким, вибрирующим рыком. Он не стал медлить. Одним мощным, тягучим движением он перехватил Джереми за талию и перевернул его лицом к себе, сминая под телом юноши остатки собственного пиджака.       Прежде чем Джереми успел сделать вдох, Элайджа закинул его ноги себе на плечи, фиксируя Друида в максимально открытой, беззащитной позиции.       — Смотри, — его голос был похож на обвал в горах. — Смотри на то, что ты пробудил.       Он ускорился, вбиваясь в Джереми с такой силой, что стол под ними жалобно затрещал.       Юноша захлебывался стонами, его голова металась по столешнице, а пальцы судорожно переплетались с пальцами Элайджи, когда тот перехватил его ладони, прижимая их к дереву по бокам от головы.       — Да… Элайджа… — выл Джереми, его глаза закатились. — Еще! Мой… ты мой!       Первородный не отвечал словами. Он лишь увеличивал скорость, доводя их обоих до предела физических возможностей. Каждый толчек отзывался звоном лопающегося стекла в серванте, но им было плевать. Они были на самом краю. Один рывок, одно движение. В тот момент, когда Элайджа, не сбавляя жесткого темпа, поднял бедра Джереми к своей груди, Джереми сорвался. Его тело натянулось, как стальная струна, пальцы вились в столешницу, оставляя на лакированном дереве борозды от ногтей, а из горла вырвался долгий, надтреснутый крик, переходящий в хриплый стон. Мощная волна магии ударила по стенам, заставляя последние уцелевшие бокалы в серванте разлететься в пыль.       Первородный вошел в него последний раз, они замерли, тесно сплетенные прямо на истерзанной поверхности стола. Ноги Джереми медленно соскользнули с плеч Элайджи, и он обмяк, тяжело дыша.      

***

      Джереми лежал на изрезанной отметинами столешнице, чувствуя каждую неровность дерева спиной, и его грудь все еще прерывисто вздымалась. Он лениво приоткрыл один глаз, в котором еще догорали изумрудные искры, и посмотрел на Элайджу. Первородный навис над ним, тяжело дыша, с разметавшимися волосами и абсолютно диким взглядом — зрелище, которое стоило всех разрушений в этой кухне.       Юноша удовлетворенно улыбнулся, слизывая капельку пота с верхней губы, и протянул охрипшим от стонов голосом:       — Знаешь... при всем моем уважении к кухонной мебели и эстетике разбитого хрусталя... нам надо хотя бы раз дойти до кровати. Моя спина скоро начнет врастать в этот стол, а я бы хотел еще немного пожить в человеческом теле, прежде чем окончательно стану дубом.       Элайджа замер, медленно приходя в себя. Он окинул взглядом разгром: разбросанные бумаги, осколки бокалов, проросшие сквозь щели в полу дикие цветы и Джереми — обнаженного и помеченного его укусами       В глазах вампира промелькнуло нечто среднее между собственническим азартом и бесконечной нежностью. Он поглядел на Джереми так, словно тот был единственным ценным артефактом в этом мире, и на его губах заиграла самая опасная, хищная улыбка.       — Ты прав, — пророкотал Элайджа. — Стол сослужил нам отличную службу, но я не намерен ограничивать свое знакомство с тобой только кухней. Вот сейчас и отправимся.       Одним мощным, плавным движением мужчина подхватил Джереми на руки, прижимая его к своей обнаженной груди. Друид лишь довольно хмыкнул, обхватывая шею вампира и утыкаясь носом в его плечо.       Спальня Джереми встретила их полумраком, запахом сухих трав и карандашного грифеля, но стоило им переступить порог, как воздух здесь тоже начал густеть от магии. Элайджа бережно опустил Джереми на ноги у края широкой кровати, намереваясь вновь расправить постель, но друид лишь хитро прищурился.       В глазах Джереми вспыхнул азарт, он собственнически положил ладони на крепкие плечи вампира и толкнул его на кровать.       Первородный рухнул на мягкое покрывало, разметав подушки, и замер, завороженно глядя на юношу. Джереми, не теряя ни секунды, сел на его бедра, возвышаясь над древним как истинный хозяин положения.       — Теперь моя очередь, — прошептал Джереми. — Ты слишком привык всё контролировать.       Юноша начал медленно двигаться, задавая тягучий, изматывающий темп. Он специально затягивал каждое мгновение, ловя коленями бедра Элайджи и чувствуя, как мышцы вампира под ним напрягаются до предела. Джереми отклонился назад, опираясь ладонями о колени Элайджи и начал плавно вращать бедрами, вжимаясь в него всем телом.       Элайджа издал низкий, вибрирующий стон, его пальцы судорожно впились в покрывало, комкая их в кулаках. Он смотрел на Джереми снизу вверх — на его затуманенный взгляд, на капли пота, бегущие по рельефному прессу, на то, как друид наслаждается своей властью.       — Ты… невозможен, — прохрипел Элайджа, его зрачки затопили радужку, а вены на руках вздулись от сдерживаемого порыва подмять Джереми под себя.       Друид чуть ускорился, но всё еще сохранял ту самую изнуряющую плавность, от которой у Элайджи потемнело в глазах. В спальне стало нестерпимо жарко; ветви дерева за окном начали судорожно биться в стекло, словно требуя впустить лесную бурю внутрь, туда, где любимое дитя Неметона окончательно приручало своего первородного зверя.       Тишина спальни, наполненная ароматом сухих трав, взорвалась звуком хлесткого, влажного удара. Элайджа больше не мог просто лежать и позволять друиду вести эту игру. Его рука, тяжелая и горячая, сорвалась с покрывала.       Вампир шлепает Джереми по напряженным, раскрасневшимся ягодицам. Каждый удар выходил коротким и резким, заставляя Джереми сжимался от каждого шлепка, невольно вскрикивая и еще теснее прижимаясь к Элайдже.       Вампир нанес еще один удар, сильнее предыдущего. Джереми выгнулся в пояснице, но не остановился. Несмотря на то, что его тело вздрагивало и сжималось, он продолжал двигаться на бедрах вампира, теперь уже быстрее, рванее, смешивая боль от шлепков с запредельным удовольствием.       — Да... — выдохнул Джереми, ловя губами воздух. — Еще... еще... Элайджа!       Элайджа подался вперед, его губы нашли разгоряченную кожу груди Джереми. Он начинает играть языком с сосками Джереми, то дразняще обводя их по кругу, то резко втягивая в горячий плен своего рта. Каждый такой жест отзывался в теле юноши электрическим разрядом, который прошивал его от затылка до самых кончиков пальцев.       Одновременно с этим Элайджа стальной хваткой зафиксировал бедра юноши, не давая ему ни единого шанса пошевелится. Он начал двигаться, толкаясь снизу вверх с такой силой, что кровать под ними жалобно застонала, а Джереми буквально подбрасывало на каждом движении.       — Элайджа… — сорвалось с его губ надтреснутым, хриплым вскриком, когда вампир сжал его сосок особенно сильно. — Пожалуйста… я больше…       — Ты выдержишь всё, что я дам тебе, — пророкотал Элайджа, не прекращая терзать его грудь.       Джереми выгибался на его бедрах, его мышцы каменели при каждом толчке, а из горла вырывался непрекращающийся скулеж, смешанный с мольбой не останавливаться. В этот момент в спальне Гилбертов не осталось места для человека или вампира — только для двух стихий, которые наконец нашли способ уничтожить друг друга в экстазе.       Элайджа подмял Джереми под себя, вжимая его лопатки в мягкие подушки с такой силой, что кровать протестующе скрипнула. Не давая юноше перевести дыхание, вампир перехватил его колени и широко развел ноги Джереми, фиксируя его в самой открытой и уязвимой позиции.       Джереми зашелся стонами, его пальцы судорожно впились в измятое покрывало, а голова металась по подушкам. Каждый толчок отзывался в его теле электрическим разрядом, заставляя его выгибаться навстречу Элайдже.       — Да…да... да... Элайджа… еще! — выл Джереми, его глаза закатились.       Первородный не сбавлял скорости. Его ладони стальной хваткой сжимали бедра Джереми, не позволяя ему сдвинуться ни на дюйм, пока он методично и властно исследовал глубины его существа.       Джереми, чье тело под Элайджей превратилось в натянутую до предела тетиву, больше не мог сдерживать бурю внутри. Он рванулся навстречу, намертво обхватывая шею вампира руками и зарываясь пальцами в его волосы. Друид притянул первородного для поцелуя, жадно и отчаянно впиваясь в его губы, и застонал ему прямо в рот.       — Элайджа… — выдохнул он между рваными толчками. — Я хочу… остаться так навсегда. Только ты... Не отпускай меня… никогда.       Элайджа замер на мгновение, это признание друида ударило по нему сильнее, чем любая магия. Он глухо зарычал, отвечая на поцелуй с удвоенной силой, и его ладони, широко разводящие бедра Джереми, сжались.       — Навсегда, — пророкотал Элайджа в его губы, и это было похоже на древнюю клятву, которую лес тут же подхватил шелестом листвы за окном. — Я выжгу весь мир, если он попытается нас разлучить. Ты мой.       Он увеличил темп, превращая их близость в неистовый шторм. Джереми под ним буквально плавился, его стоны становились всё более бессвязными, переходя в скулеж и мольбы, а кровать под ними издала финальный, предупреждающий треск, не выдерживая напора двух стихий.       Они были на самом краю, там, где время исчезает, оставляя только пульсацию крови и зов земли. Джереми сорвался, и из его горла вырвался долгий, надтреснутый крик, переходящий в хриплый стон. Юноша выгнулся на простынях, запрокидывая голову.       Издав глухой, гортанный рык, первородный вошел в Джереми последний раз. Они замерли среди измятых простыней и обломков дерева.