трудовик с нюансами

белые стены покажут больше, чем друг. я не мечтаю больше других. я не мешаю, пусть меня бьют. я раздражаю что-то внутри. обнажил боль — ты хочешь ещё. душа нараспашку, трогай, как лифт. я не продам, на кой она чёрту? грязная, липкая изнутри. просто забудь о них. всё несерьёзно. губами за воздух, хватайся за воздух. знай, что глаза твои — затерянный космос, с них падают звёзды. солёные звёзды. просто забудь о них. всё несерьёзно. губами за воздух, хватайся за воздух. знай, что глаза твои — затерянный космос, с них падают звёзды. солёные звёзды. в городах, где с неба лишь вода висеть на проводах, мечтать о свободе. лети, куда глаза, где можно и нельзя, и похуй, что в сетях говорят, ты не в моде. череда убитых последствий, ведь у тебя тоже нет детства, ведь у меня тоже нет детства, некуда бежать, блядь, так тесно. говори со мной жестами, пальцами. сука, не вздумай сдаваться. худи как бронь и как панцирь, люди — лишь временный карцер. просто забудь о них. всё несерьёзно. губами за воздух, хватайся за воздух. знай, что глаза твои — затерянный космос, с них падают звёзды. солёные звёзды.

***

— Шаст, пошли гулять. Эд звонит в выходной, когда Антону уже хочется сбежать, потому что с утра он слышит грохот и ругань. Ему не хочется попадаться на глаза, потому что тогда он услышит много всего в свою сторону, ведь переключаться в такой ситуации на кого-то другого, кто вообще не при делах, — это именно то, что получается у его родни лучше всего, не считая безразмерного употребления алкоголя. Дома всё сложнее. Прошло две недели с того времени, как Антон услышал фразу «ты не давишь цветы». И все эти дни он задумывался о ней по вечерам, пытаясь найти скрытый смысл, которого не было совершенно, просто он такой. Он ищет смысл теперь во всём, даже если он скрытый. И все эти вечера он затыкал уши наушниками за 150 рублей из фикс прайса, потому что не мог больше слушать эту ругань. И лишь все эти думы помогали чуток забыться, чтобы не думать о плохом. Чтобы не почувствовать агрессии. Чтобы не выйти в коридор и не высказать своё мнение, как два дня назад. Синяки на руках не замажешь, как и ссадину на губе. Но выходные немного подлатали. Эд ждёт ответа терпеливо, пока Антон пытается наспех одеться и кинуть в рюкзак всё необходимое на тот случай, если он останется не у себя. На самом деле, он очень надеялся на то, что не останется у себя. — Да, я уже собираюсь. — На турниках за школой. Жду. Буду там через минут 15. Нормалды? — Да. Я постараюсь быстрее, чтобы не заставлять тебя ждать слишком долго. — Какое благородство, Антон Андреич. — Всё для Вас, Эдуардо. Смешок, и звонок сбрасывается. Антон вылетает из квартиры, попадаясь на глаза, но то, что ему говорят — он просто не слышит, потому что выходит в тапочках, а обувается в нескольких кварталах от дома, лишь на секунду замирая после, потому что понимает — так быть не должно. И он просто не вывозит больше. Лишь уведомление от Эдика о том, что он уже на половине пути, отрезвляет. И Антон бросает тапки в рюкзак, вставая со скамейки. Около школы почти никого, кроме завхоза, которая явно так присела на уши уборщице, но это не имеет смысла. Антон заворачивает к площадке, чтобы обойти школу, но немного тормозит, когда на парковке около здания видит выходящего из машины Арсения Сергеевича в непривычном виде. Волосы взъерошенные, штаны явно для шашлыков или природы, а сверху свободная чёрная футболка. Завершает образ сумка в руках. Явно с какими-то инструментами. И кроссовки. Мужчина, явно не ожидавший, что встретит Антона, изгибает бровь, закрывая дверь машины. На сигналку ставит и подходит чуть ближе. Шастун вдруг вспоминает, что за эти две недели они виделись только на уроках, а в мастерскую он заходил лишь два раза, потому что было много дел. Подработка, на которую Антон устроился, не предполагала лишнего времени. Автоматически болезненное прикусывание губы. Антону бы скрыть, да уже и похуй. Потому что похуй. — Привет, Шастун. Чего тут шастаешь? Каламбурист, блять. Антон улыбается, морщась от неприятных ощущений в области ссадины, но сейчас он улыбается искренне. Даже если с ноткой боли, в которой он не виноват. — Гулять иду. Арсений поджимает губы, рассматривая его лицо. И не палится, да. Вообще. — Подраться успел? — Не обращайте внимания. — Ладно. — Тишина какая-то не такая. Будто и не тишина вовсе, потому что в глазах Арсения явный вопрос. — Дома? Так и знал. Антон цокает. Вот так вот и случается, когда человек много знает. — Скажу нет — Вы не поверите. — Могу сделать вид. — Но запомните. — Запомню. Шастуну остаётся только верить на слово, потому что он вообще порой не знает, что в голове у этого человека, потому что этот самый человек просто удивителен в своих мыслях. В своём мирке, который находится в его голове. Чтобы нарушить эту странную последовательность в их диалоге, Антон решает переменить тему, потому что ему тоже кое-что интересно узнать. — А вы чего здесь? Суббота же. Арсений мельком смотрит на свою сумку и возвращает взгляд к Антону, отвечая с намёком на улыбку: — Нужно кое-что в мастерской починить. 7 «Б» решил, что слушать меня не нужно, поэтому сейчас я должен пойти туда и починить станок, который они почти по частям разобрали, пока я отходил по важному звонку, надеясь на то, что они меня послушают и не будут ничего трогать. Антон хмыкает, вспоминая того пацана, у которого неуд. Арсений Сергеевич знает толк в том, чтобы в своей стилистике наказать нерадивого ученика. — Вы их хоть не выгнали? — Нет. Просто отвёл к директору, вызвал родителей, вынес им мозг по поводу поведения их детей, да и… всё. Антон даже смеётся. Профессионал. Не иначе. Даже как-то посветлело всё вокруг. И тучки не имеют больше смысла. Только сейчас Антон осознаёт: Арсений-то в одной футболке, а сейчас уже почти ноябрь. — Вам не зябко? На Вас смотреть холодно. Ветер ужасный. Такой Антон не любит. — А сам-то? Курточка тонкая. — Вопросом на вопрос, Арсений Сергеевич. Мужчина коротко смеётся, поправляя чёлку. — Мне не холодно. Свитер в сумке в отдельном пакете. И мне сейчас всё равно станет жарко, когда начну работать. Успею запариться и вспотеть. — А потом выйдете взмокший на ветер? — Шастун. — Выгнутая бровь не сулит ничего хорошего. Но Антон стойко выносит это. — Ты заботишься обо мне? Или мне показалось? Этого Антон точно не ожидал, поэтому отрицательно замотал головой, потому что… Да не заботится он! Просто интересно. — Нет, просто на Вас смотреть холодно. Я уже говорил. — Ладно. — Ладно. Антон тушуется, но не совсем. Просто смотрит как-то вскользь между строк. И думает о том, что зябко. Ветер сбивает ориентир тепла. Тело не хочет согреваться самостоятельно и защищаться. Оно беззащитно. — Кстати, ты устроился на подработку? Мне птичка нашептала. Вот это интересно. — А что ещё Вам птичка нашептала? — Антон, я просто интересуюсь, потому что теперь не очень часто вижу тебя в стенах мастерской. А на уроках ты безбожно спишь, даже если пытаешься делать вид, что внимательно слушаешь. Я не слепой. И не дурак. — А если птички Вам что-то шепчут, значит, вы Белоснежка? Или белоснежк. — Белоснежк? — А как ещё назвать Белоснежку, если она — мужчина? Арсений смеётся в открытую, но мурашки на его руках Антон видит отчётливо. И хер его знает, почему он вообще обращает внимание на такие мелочи, которые вдруг и не мелочи вовсе, а очень даже что-то масштабное. — Антон, не переводи тему, даже если мне любопытно, почему ты вообще подумал о том, что я Белоснежка, когда я могу быть любым героем сказки. Вот жук. — Я не перевожу тему. Я действительно нашёл подработку. После школы приходится ходить, чтобы немного заработать. — Сложная подработка? — Нет, я сим-карты продаю. Но не на улице. В торгушке. Арсений вздыхает. Ему не нравится. Это понятно. Но Антону тоже не нравится. Поэтому они равны в своих реакциях. Да и Арсения это не касается, так ведь? — Ладно, я пойду, Арсений Сергеевич. Увидимся на уроках. — Да. До встречи. Я тоже пойду. Одевайся теплее. — А Вы тоже обо мне заботитесь, что ли? — Так это всё-таки забота? — Я такого не говорил. — Ты это озвучил в своём вопросе. — Какой Вы душный! Арсений смеётся, уходя в сторону школы. А Антон идёт к другу. Наконец. Нет, это не значит, что ему было неприятно разговаривать с Арсением или быть в его обществе. Просто Эд его, наверное, уже заждался. Эд встречает его с дудкой во рту, дудя паровозом. Благо, эта площадка с турниками находится за забором школы, поэтому им не прилетит. Не то чтобы Антон вообще испытывал страх. Ему похуй. — Ты где бродил? Обещал быть минут 10 назад. — Столкнулся с трудовиком. — Как поворковали? — Выграновский. — Да, я. Эдик смеётся, обнимая. И Антон садится на турник рядом. Вот так и сидят, куря. Атмосферно. Но прохладно. Шастун всё-таки мерзнёт. Ладно, ему очень холодно. — Замёрз? — Есть немного. — Пойдём в кафеху, я тебя горячим чем-нибудь угощу. Пацаны бы тоже пришли, но ты в чате не отвечаешь, а у них там семейные какие-то выходные. Так что — мы с тобой вдвоём. Антон соглашается, потому что учится принимать помощь и поддержку. Они друзья. Так ведь? Они заходят в кафешку, которая находится совсем недалеко от школы, и садятся за столик. Антон получает свою дозу горячего какао уже через пятнадцать минут, с наслаждением делая первый глоток. Становится теплее. Но взгляд Эдика напротив сбивает эту теплоту своей некой холодностью и решимостью. Значит, он хочет что-то сказать. Значит, Антону снова придётся отвечать на вопросы. Значит, он может разозлиться. Значит, пиздец. — Тох, а тебе не кажется, что ваше общение с трудовиком какое-то странное? — В каком смысле? — В том смысле, что он ни с кем так не общается. Он вообще ни с кем не общается, кроме Павла Алексеевича и других преподов. Но тут ты. И как-то не стыкуется вся эта лабуда. Антон вздыхает, потому что сам бы хотел знать, почему всё так. Но они вроде бы сегодня затронули тему заботы и никто особо не отрицал, что она присутствует. Конечно же, Эду об этом Шастун говорить не собирается. Потому что будет ещё больше вопросов. А для Антона это ведь просто общение. И ничего странного он в этом не видит. Чего к нему с этим пристают? — Эд, я ничего в этом такого не вижу. И не знаю, почему это кажется странным. — Я только что спизданул об этом, но мне кажется, ты злишься. Антон прислушивается к себе, но понимает, что ему пока что очень даже пусто. Ему всё равно. И это уже не пугает. Ему всё равно. И это хорошо. Если ничего не чувствовать, разве не будет легче воспринимать этот мир? Антон бросает эти мысли, захлопывая перед ними дверь. Ему просто не хочется думать. Ему хочется просто выйти из этого кафе, наплевав на холод, сесть на турник и закурить. Это всё. И это самый оптимальный вариант для его головы, потому что ему уже не кажется, что он не вывозит. Так и есть. Давит. Всё это давит на него. Не просто давит. А закидывает камнями так, что потом выбраться невозможно. И ты просто ждёшь своего последнего часа, постепенно переставая дышать из-за тесноты, рамок и клетки, в которой ты живёшь. Каждый день. — Тох. — За плечо. Легонько. — Ты чего? Я спросил хуйню, да? Не отвечай, я просто долбоёб. Прости. Шастун выдыхает. — Долбоёг. — А? — Ты долбоёг. Эд с облегчением смеётся, а Антон и не заметил, что он успел пересесть к нему на диванчик, и теперь они сидят рядом. Так даже лучше. Так не совсем одиноко. Даже просто присутствие комфортит. Но Антон всё равно чувствует себя одиноким человеком. В 17 лет. Разве не абсурд? — О чём ты думаешь, Шаст? — О том, что я одинок. И пуст. Но не бери в голову. Правда. — Нет, Тох. Расскажи. Может… легче станет? Ты ж знаешь, я выслушаю. Антон думает. Реально думает о том, чтобы просто сказать что-нибудь, но он просто не знает, что говорить. В голове так же пусто, как и во всём теле. Ему кажется, что даже его руки не хотят подниматься. И теперь он навечно останется в этом кафе, потому что его подведут ноги в ответственный момент и он не сможет встать. Ничего не выйдет. Антон теряется в пространстве, времени и в себе. В себе — больше. Потому что он не знает, что делать. Ему не хочется домой, ему не хочется сидеть здесь, ему не хочется какао, но он поднимает чашку и делает глоток перед тем, как ответить другу, потому что прямо сейчас он не в одиночестве. И просто не может позволить себе потеряться здесь и сейчас, когда рядом Эд. Он же друг. — Я просто постоянно чувствую, что не успел, опоздал, что я ничего не значу для себя самого. Что я просто бессмысленно что-то пытаюсь делать, а в итоге… ничего не выходит. Я просто брожу, а смысла нет. И во мне тоже. — Тох, это не так. — Рука ложится на плечо, сжимая. Легче не становится. Совсем. — У тебя всё впереди. Мы с парнями рядом. И Арсений Сергеевич. Он тоже рядом? — Мы тебя не кинем. И поддержим. Антон лишь кивает. И больше говорить не хочется. У него внутри печали полтонны. И она давит на все его органы, не давая свободно дышать, думать и функционировать. Люди — лишь временный карцер. И Антон добровольно нарушает правила своей жизни, чтобы вечно быть в тюрьме мыслей. Даже если голова пуста. А ключа-то нет. На вопросы о губе Антон отвечает уклончиво, не вдаваясь в подробности. И с Эдом они разлучаются после его небольшой речи о том, что «за Шаста и двор — стреляю в упор!». После этого Антон уже просто не знает, что ему делать. Он бездумно идёт в сторону школы, чтобы пройти мимо и пойти дальше домой, но так не хочется туда возвращаться. Ему кажется, прямо сейчас, что ещё один день дома он провести просто не сможет. — Антон? Шастун поднимает голову, осознавая: Арсений Сергеевич как раз кидает сумку на заднее сидение. Вовремя он вышел. — Это судьба. Не иначе. Ты уже домой? — Да. Вот иду. Потихоньку. — Не замёрз? Арсений сам уже в свитере. Вид уставший. — Немного. — Тогда почему потихоньку идёшь? Заболеешь так. — Не заболею. У меня сильный организм. Арсений Сергеевич цокает, качая головой. И закрывает заднюю дверь. — Давай сделаем так. Я тебя подвезу до дома. И поеду к себе. Как тебе? Антон сначала не слышит будто. Лишь смотрит на мужчину, не пытаясь вникать. Потому что он теряется. И продолжает это делать. А Арсений ждёт ответа и думает, наверное, что Шастун какой-то странный. Но он ведь просто не понимает ничего. Не слышит. Только видит. Слишком ясные глаза для этого прохладно-серого вечера. — Антон. — Да. Да, хорошо. Антон соглашается, когда доходит, потому что это Арсений Сергеевич. Но дело в том, что он домой не хочет. Эту проблему он постарается решить потом. Потом, когда они подъедут к дому, который и не дом вовсе. А так — временная тюрьма, пока Антону не исполнится 18 или он просто не сгинет, потому что не вывезет окончательно обстоятельства своей жизни. В машине хорошо. Особенно хорошо, когда Арсений включает печку и музыку на фон. Антон говорит адрес машинально, но ему просто всё равно, если трудовик узнает, где он живёт. Ему просто хорошо в машине, где приятно пахнет вонялкой для машины с запахом ели. Антон пристёгивает ремень безопасности и откидывается на спинку кресла, пока Арсений выруливает с парковки, внимательно следя за дорогой. Сосредоточенный. Антон наблюдает, но пытается сильно не глазеть. Половину пути они вообще не разговаривают. Половину пути Антон рассматривает своего трудовика, отмечая, что тот очень хорошо водит, держа руль двумя руками. Губы иногда поджимает и хочет выругаться, но присутствие Антона останавливает. Вторую половину пути Антон просто осознаёт реальность. И только после этого осознания — его сердце начинает биться быстрее. Быть с человеком в безопасности — это комфортно. И Шастуну становится легче на мгновение. Но когда он видит свой дом, становится тошно. И такая реальность ему не нравится. Арсений останавливается около нужного подъезда, но не спешит выгонять. Он пару секунд сидит тихо, а потом вздыхает. — Что-то случилось? Ты молчалив. Это как-то чувствуется не так. Антон прикусывает губу, ссадина на которой отдаётся мимолётной болью, и понимает, что промолчать не получится. — Я потерялся. В себе. И боюсь, что не выберусь. Арсений тактично молчит. Пока что. — Я не вывожу, Арсений Сергеевич. Сказал. Вот. Он действительно это сказал. И теперь не знает, чего ожидать. Эду он не смог сказать самого главного. Ведь весь смысл именно в этой фразе. Я не вывожу. Вот и всё. А Арсению он так легко признался в этом. На самом деле, Антон мог бы ожидать от Арсения тех самых типичных слов, которые говорят взрослые детям по типу: от чего ты можешь устать? не вывозишь? что вообще у тебя может в жизни произойти? Но от Арсения он таких слов не услышит. И он уверен в этом. — Антон. — Шастун поворачивает голову к мужчине. Губы поджимает, когда видит серьёзный взгляд, граничащий с мягкостью. — Послушай. — Рука кладётся на плечо. И это ощущается совсем не так, как с Эдом. Антон предпочитает не думать. Он и сам не понял, в какой момент его трудовик стал ему ближе друзей. — В жизни всё не просто. Но ты сильный человечек, который идёт по этому пути. Не вздумай сдаваться. У тебя худи — бронь и панцирь. А на спине крылья. Они есть. Просто их не видно. Вот и лети, Антон. Тащи. Я в тебя верю. Антон смотрит на Арсения, понимая, что такого не ожидал, даже если в мыслях было что-то подобное. Ему сейчас не пусто. У него внутри такой хаос из чувств и эмоций, что лицо трудовика меняется уже через несколько секунд, когда он видит то, чего ещё не осознал сам Антон. — Шастун, ты чего? — Пальцы ловко стирают с щёк предательскую влагу. — Хотя. Плачь, если хочется. Не сдерживай эмоции. Потом будет хуже. А нам этого не нужно, так ведь? Антон лишь кивает, сглатывая. И прижимается лбом к грудной клетке Арсения Сергеевича, не встречая сопротивления. Его обнимают крепче, давая возможность почувствовать себя в безопасности хотя бы на пару минут. Потому что потом он вернётся домой и всё будет плохо. Потому что там не может быть по-другому. Потому что там никогда не было хорошо. И то, что Арсений помнит про его излюбленные худи — это приятно. Но приходится отстраниться и поспешно стереть слёзы. Ему чуточку стыдно, но он слишком устал для того, что всё это анализировать сейчас. — Я пойду. Простите, пожалуйста. Я не хотел. — Хотел, Антон. И позволил себе, потому что я был рядом. Не отнекивайся. И в этом нет ничего плохого. Это значит, что ты человек, а не бесчувственная машина. Антон понимает, что Арсений прав, но… нет, это не странно. Это просто комфортно. Знать, что он ещё может чувствовать. Испытывать какие-то чувства и эмоции. — Я просто не хочу домой. — Потому что там плохо? Арсений отрешён, но рядом. Арсений сам не понял, наверное, что произошло. Но Антон не жалеет ни капельки о том, что он сказал то, что сказал. — Хуже. Иногда кажется, что хуже. — Как мне тебе помочь? — Никак, Арсений Сергеевич. Я просто пойду домой. А Вы поедете к себе. И мы просто закончим этот день. Антон открывает дверь и вылезает наружу, чувствуя, что стало ещё холоднее. Но даже это не усиливает его желание оказаться дома. — Антон, мне зайти с тобой? — Нет, Вы чего? — Антон удивлён. Сильно. — Не надо. Всё в порядке. Они, наверное, уже напились и спят. Никакой опасности. Я просто лягу спать. Арсений не хочет. Видно. Но всё же кивает и через минуту его машина скрывается за поворотом. А Антон нехотя заходит в подъезд, затем в квартиру и понимает: на кухне пьянка. Но он пытается пройти мимо, с облегчением сползая по стенке вниз, когда закрывает дверь своей комнаты. Лишь через полчаса, когда он укладывается в кровать, мысли о том, что произошло, начинают стрелять метко по вискам. Кажется, что с трудовиком всё ощущается по-другому. Даже банальное прикосновение к плечу. И объятия особенно. Тогда Антон был в реальности. Но она не была ужасной. Потому что именно в тот момент ему показалось, что всё будет в порядке.