трудовик с нюансами

лучше ни с кем не делиться ничем. доброта - это слабость для коршунов над твоим чревом. у них тысяча облачений, все делают вид и глумятся над сутью вещей. я смотрю в их глаза, они полны любви, но любовь эта к самим себе. вокруг меня гении сплошь и все те, кто уверены в своём дерьме. а я встал с постели, не понял зачем, смотрю в потолок, как в замочную щель, вдруг там найду смысл и высшую цель, но он также, как я, в плену этих стен застрял в этой яме до хруста костей, зверем в капкане я смотрю на смерть. мой новый альбом для таких же калек, кто устал от людей и не верит в людей. лучше ни с кем не делиться ничем, в книгах учили, чем больше друзей, тем легче ты вывезешь гору проблем, но лучше ни с кем не делиться ничем. лучше ни с кем не делиться ничем, чтоб все твои мысли не стали оружием. в этой войне лицемерных речей лучше ни с кем не делиться ничем.

***

Антон был в смятении. Именно в таком смятении впервые за долгое время. Даже валяние в траве с Арсением не принесло такого смятения. А всё из-за эмоций, которые тяжёлым комом слиплись внутри где-то под рёбрами, в горле, заглушая правило о том, что он не должен позволять себе быть слабым. Это паршиво. Антон не хотел. Или хотел. Он не знает. В любом случае — сейчас он уже идёт в школу, потому что не хочет опаздывать, да и ему просто хочется забыться, чтобы не думать о том, что случилось. А что-то вообще случилось? Для Антона — да. Очень даже. Все его мысли теперь об этом. И о том, как же он слаб. И каким же слабым показал себя Арсению. — Шаст, привет. Эдик ловит на половине пути. У них это уже традиция. Антон прячет руки в карманы, потому что холодно, но это не сможет его согреть. Хочется пуховик огромный и свитер с воротником, чтобы можно было не думать о холоде. И варежки. Зимой. Даже если Антону почти 18 лет, это не значит, что ему не нравятся варежки с резиночкой, чтобы не потерять. Он любитель комфорта и тепла, а не внешней оболочки. Ему не хочется морозить жопу ради того, чтобы произвести впечатление или что-то в таком роде. Он и в пухане будет выглядеть нормально. Приемлемо. — Ты чего такой задумчивый? — Да так. Хочу поскорее в школу зайти, чтобы согреться. А то дубак ебучий. — А ты в лёгкой куртке. Тох, ты хоть смотри на градусник или в окно, когда собираешься. Антон в это окно уже терпеть не может смотреть. Один и тот же заунывный вид, хоть глаза выколи. Серо и тускло. — Да мне нормально. Эд поджимает губы, пялясь на Антона несколько тягучих секунд. И Шастун уже знает, что последует вопрос. И каким он будет — он тоже прекрасно понимает. — Сколько тебе добавить на куртку? Антон вздыхает, но не останавливается. — Из всех возможных вопросов ты выбрал именно такую форму. — И ты всё равно злишься. — Нет, просто мне не нужно ничего добавлять, я не маленький и не нуждаюсь в подачках. — А вот это прозвучало оскорбительно. Шастун знает. Он почувствовал, когда сказал эту фразу. Они уже обсуждали эту тему, когда Серёжа оплатил его билеты на экскурсию, но всё же Антона это выводило из равновесия. Ему было паршиво. Он не хотел, чтобы люди, друзья или близкие знали о том, какова его жизнь. Он не хотел жаловаться. Он не хотел давать повода для насмешек и сожаления. Он не нуждается в жалости. Ему это не нужно. Он не хочет чувствовать себя жалким. Это не про него. Даже если по ночам он только и думает о том, как заработать денег и снова топит себя в себе же на тему бедности его кошелька и эгоистичности родителей, которые поступают с ним слишком жестоко. — Эд, послушай. Антон всё-таки останавливается, потому что на ходу и мысли из головы бегут. Разбегаются, как тараканы на свету. — Я не буду объяснять тебе, что я думаю по этому поводу. Но скажу один раз. Я справлюсь сам. Не надо проявлять жалость. — Шаст, это же не жалость. Я просто хочу помочь другу. Почему ты отказываешься? Антону нечем парировать. Он просто молчит, губы поджимает и не знает, что сказать, потому что у него в жизни впервые есть такие люди. Он выдыхает, прикрывая глаза, и открывает их снова, смотря на Эда уже более осмысленно. Мысли собрались в кучу и напялили очки против света. Теперь они не сбегут. — Я понимаю, Эд. Правда. Но пообещай мне, что мы больше не поднимем эту тему. Потому что я чувствую себя ужасно, когда мы об этом говорим. Меня это угнетает. Выграновский кивает и протягивает руки. Шастун даже не отрицает, что ему нужны сейчас объятия, подходя ближе. Руки на замке за спиной. И теплее. Пару секунд в тепле, а потом бегом до школы. Они наперегонки бегут до здания, игнорируя слова уборщицы о том, что не надо бегать, и всё становится лучше, когда Антон окончательно согревается и отсиживает три урока. Потому что потом они идут пить горячий чай в столовку. И это один из самых лучших моментов в жизни. Антон такие моменты называет моментами вечности. Они бывают не очень часто, но он все из них помнит. Арсений Сергеевич в траве и совместный просмотр звёзд. Улыбки друзей, когда они собираются у Серёжи дома. Любимая музыка в наушниках и красивые декорации, а ещё… солнечные зайчики в волосах Арсения, когда он сидит и что-то записывает в журнал. Таких моментов стало намного больше. И это, наверное, хорошо. Да, это хорошо. Есть ощущение, что жизнь налаживается. Лишь ощущение. Даша прижимает голову к плечу, прикрывая глаза. И Антон выплывает из мыслей. Ани сегодня нет, потому что она заболела. И, как выяснилось, Даша очень тактильная. А Антон не против получить свою частичку тепла. — Слиплись, как пельмешки. Даш, а Аня ревновать не будет? Даша закатывает глаза, но даже не поднимает головы, продолжая греть плечо Антона. — Это же Антон. Какая ревность? Для меня и Ани он подобен старшему брату. Приятно. — Смотритесь хорошо. Эд вставляет свою реплику шутливо, но Даша даёт достойный отпор. — Не ревнуй, Выграновский! Антон плетётся на урок физ-ры нехотя. Потому что у него нет никаких сил. За прошлую неделю он прилично устал из-за подработки. Переходный момент адаптации будто не наступал. Учитывая, что Антон успевал делать домашку и общаться с друзьями — понятно, почему он так устал. Поэтому разминку он делает слабо, не прилагая никаких усилий. В баскет играет тоже плохо, не принимая мяч, а потом и вовсе не замечает, как в его голову попадает что-то тяжёлое. Друзья тут же оказываются рядом, пока Антон улыбается и говорит, что всё в порядке, но это не совсем правда. Голова начинает кружиться уже через секунд пять и ноги подкашиваются. Его пинками отправляют к школьному медику, хоть он и не хочет. Ну почему с ним вечно одни проблемы? Антона это бесит. Матвиенко порывается проводить. Так как сегодня у него освобождение, его спокойно отпускают на десять минут, потому что некому записывать результаты соревнований между классами. — Ты как, Тох? Уставший какой-то. Но Антон снова лишь улыбается и говорит заученное когда-то наизусть: — Я в порядке. Но Серёга не верит. Видно же, что не верит. Антон даже не будет оправдываться. Он просто садится на стул в кабинете, пока Серёжа кратко объясняет ситуацию и испаряется, потому что его отпустили только проводить. И Антону так легче. Когда никто не видит его слабости. Когда нет поводов для жалости. Лучше ни с кем не делиться ничем. И это ужасная мысль. Но Антон просто не может прогнать её. Чем больше он открывается, тем больше ему хочется закрыться. Ужасная аксиома. Молодая девушка проверяет его на наличие видимых травм, скептически осматривая ссадину на губе. Хорошо, что не видно синяков на руках, потому что ссадину можно списать хотя бы на драку. — Осторожнее в следующий раз. Пока полежи до конца урока, но я настоятельно рекомендую тебе пойти в больницу, чтобы проверить — нет ли сотрясения. Я тебе на сегодня освобождение выпишу, поэтому попроси кого-нибудь проводить тебя до дома или позвони родителям. Этого ещё не хватало. Нет, Антон точно не пойдёт. Он просто кивает бездумно и ложится на кушетку, пока медсестра уходит в рабочий кабинет. Про звонок родителям вообще угар. Но Антону не смешно. Ему (пиздец) как хочется просто исчезнуть, чтобы не доставлять проблем и не попадать в такие ситуации. Он прикрывает глаза. Дверь открывается через пару минут, но Антон даже не смотрит, кто вошёл. Он бездумно гоняет свои многочисленные мысли в голове по разным углам и пытается уловить суть, но в висках начинает потихоньку пульсировать боль. И это плохой знак. — Шастун? Ты чего тут? Павел Алексеевич смотрит с интересом. Антон открывает глаза и глядит немножко. — Здравствуйте, Павел Алексеевич. — Паш, представляешь, ему мячом попало по голове на физкультуре. Выписала ему освобождение на сегодняшний день. Выглядит он плохо. — А в больницу направила, Кать? — Да, сказала, чтобы сходил. Родителям не позвонил? Вопрос к Антону. Но Антону отвечать не хочется. Он и не успевает. Павел отвечает за него. — Мы разберёмся, не надоедай пациенту вопросами. Ему нужно отдохнуть. Девушка вздыхает лишь. И переводит взгляд на преподавателя. — А ты чего пришёл? — Голова болит. Таблеточку дашь? — А ты аптечку снова забыл? — Ты ж знаешь. Мне проще запомнить, где у нас соль в доме, потому что Ляся достаточно внятно объясняет, чем взять с собой аптечку. Девушка уходит в кабинет снова за препаратами, пока Павел подходит ближе и садится на стул рядом. — Ты же не пойдёшь к врачу, да, Шастун? — А Вы меня почему-то раскусили. — А я не дурак просто. Но ты бы сходил, Антон. Это не шутки. — Мы встретились в маршрутке. Павел Алексеевич легонько улыбается, но снова становится серьёзным, потому что для него это действительно важная тема? Антон не думает. Он просто больше ничего не говорит. Классный руководитель уходит вместе с медсестрой через пару минут, оставляя на Шастуна кабинет до конца урока. И все эти 10 минут он просто лежит, пялясь в белый потолок, который уже давно не новый, трещинками покрыт, но держится. Вот и Антон такой же. Медсестра отпускает его только под присмотром друзей, которые приходят за ним в конце урока. И порываются проводить до дома, куда Шастуну вообще не хочется. Там его головная боль станет лишь сильнее. Потому что в комнате всё душит. Даже если проветривать тысячу раз, ничего не меняется, потому что не от этого зависит. — Димка так играл, что мы победили ту команду и отомстили за тебя, Тох. Антон лишь улыбается, пытаясь держаться на ногах. Сил, кажется, только меньше становится. Но он не хочет, чтобы друзья думали, что с ним что-то не так. Поэтому улыбается шире, напяливая выигрышную маску на жизненные трещинки. — Меня провожать не надо. Я дойду до дома сам. Хочется побыть одному. — Ты свихнулся? А вдруг ты в обморок ебанёшься? Тох, мы тебя одного не пустим. — Я в норме. Перестаньте. Просто отнеситесь с пониманием. Если мне станет плохо, я сразу же напишу в чат. Дима не согласен, Матвиенко фифти-фифти, а Эд с пониманием кивает, но видно же — ему тоже не по душе отпускать Антона одного. В итоге друзья всё-таки уходят на урок, бурча на Антона до самой двери, а сам Шастун идёт не домой. Он идёт в мастерскую, зная, что там скоро начнётся урок, но ему просто некуда больше идти. Звучит просто ужасно, если честно. Арсений сидит на своём рабочем месте, где-то уже валяются портфели детей, но в классе больше никого. Мужчина поднимает на него взгляд и щурится. Такое ощущение, что он… — Ты как? И почему не пошёл домой? …что-то знает. — Вам уже рассказали? — Мы в одном кабинете сидим. Конечно, я в курсе. Антон не знает, куда деться. Ведь его парта тоже занята. Он её уже присвоил себе. Но детский синий портфель с нашивкой в виде Человека-паука останавливает его от бурчаний. — Можешь зайти в кабинет и посидеть там, если хочешь. Антон удивлён. Когда они успели перейти из стадии «чего ты сюда приходишь?» к стадии «можешь посидеть в моей обители, пока я веду урок у других детей»? Но он слышит звонок и уже чувствует вибрации от топота учеников, поэтому быстро заходит в кабинет, в котором ни разу не был, и плюхается в кресло. Здесь есть кресло-кровать. Антон снова удивлён. Он даже ноги вытягивает, ложась поудобнее. Пока трудовик будет вещать, Антон будет спать. Отдыхать. Потому что ему здесь два урока куковать. Если Арсений позволит. На столе куча школьных журналов, на спинке стула куртка, общие фотографии с учителями и ещё одна. Ещё одна фотография, на которой Арсений с какой-то девушкой. Они улыбаются. И выглядят счастливыми. Антон думает о том, что они похожи на пару, но Арсений ведь одинок. Значит, сейчас они не вместе. Но почему тогда фото стоит здесь до сих пор? А не кажется ли тебе, Антон, что ты лезешь не в своё дело? Может, это его сестра? Вот опять. Завали ебало, Шастун, даже если оно мысленное. Урок пролетает незаметно. Когда Арсений заглядывает внутрь кабинета, Антон почти спит. — Поставь чайник, ладно? Он на тумбе. Трудовик уходит так стремительно, что Шастун сначала не понимает. А потом понимает и потихоньку встаёт для того, чтобы нажать на кнопку. Нажми на кнопку — получишь результат. Так Антон и делает. Арсений притаскивает "Сникерс". Себе и… один он протягивает Антону, который принимает его с радостью, потому что ему это сейчас нужно. И снова удивление. Антону даже не надо озвучивать для того, чтобы Арсений понял, что ему нужно. Удивительный он человек. — Спасибо. — Антон садится поудобнее и принимает чай из рук трудовика. Сам Арсений садится на свой стул. — Это уже становится традицией. "Сникерс". Мужчина улыбается легонько. И Шастун порывается спросить про фото, но вовремя себя затыкает, потому что это не его дело. Они пьют чай в тишине, потому что говорить не хочется. Но после последнего глотка Арсений всё же ставит бокал на стол и пристально смотрит на Антона. Вот тебе и вот. — Тебе надо в больницу, знаешь? — Знаю, Арсений Сергеевич, но я туда не пойду. Я в порядке. У меня не кружится больше голова, почти не болит, я в норме. — Уверен? — Вы же знаете, что не сможете меня заставить. — Знаю. Просто решил покапать тебе на мозги. — Антон коротко смеётся. — Но ты же взрослый человек, Антон. Ты же знаешь, что нужно сходить. — Я не взрослый человек. Я уставший. Это разные вещи. — И чем же отличаются эти понятия? Антон прикусывает губу, отставляя бокал с чаем в сторону. — Взрослый — это Вы. А уставший, но не знающий, кто он и что делает в этой жизни, тот, кто совершенно по-паршивому пытается делать всё, потому что боится расслабиться… тот, кто просто потерялся, но на автомате живёт эту жизнь, не обращая внимание на усталость — это я. Как Вы вообще меня терпите в своей жизни? Арсений вздыхает, задумываясь над его словами, и отвечает: — В моей жизни таких людей ещё не было, Шастун. Мне интересно тебя узнавать. В тебе много всего спрятано. — А Вы замки срываете. — Прям срываю? — Прям-прям. Диалог с пометкой «охуенный». Антон даже немногомного краснеет ушами. Именно такое определение. Но не подаёт вида. Потому что Арсений смотрит на него, не отводя взгляда. — Мне кажется, тебе нужно домой. — А мне так не кажется. Мне здесь комфортнее, чем дома. — Со мной или в мастерской? Шастун тормозит на пару секунд. Кажется, он выпадает из жизни на мгновенье, потому что этот вопрос слишком волнительный для него. Они только что пили чай вместе. Просто пили чай. А теперь всё вот так вот. Вот это поворот. Антон не ожидал. А что говорить-то…ну… хуй? Ладно, что-то сказать надо. И Антон выбирает честность, потому что с Арсением постоянно готов выбирать именно её. — С Вами. И в мастерской. Мне здесь лучше. Арсений кивает больше даже самому себе, чем Антону, делая какие-то свои выводы. Но ничего больше не говорит по этому поводу, вставая с места. — Лежи здесь. А потом я тебя отвезу домой. — Не нужно. — Не нужно — ловить баскетбольный мяч головой. — Не душните, Арсений Сергеевич. — А ты не будь таким упёртым. Это просто жест доброты. — Доброта в наше время не котируется. — А я просто особенный. Знал? Антон улыбается. — Знал, знаю и буду знать. Они даже не затрагивали тему о том, что случилось вчера. И Шастун слишком благодарен за это. Его просто топит благодарность. И в этой благодарности он снова расслабляется. А дальше — урок. Снова кресло, удобная поза и трещинки в потолке. А ещё послевкусие от разговора, который, казалось бы, самый обычный, но не для Шастуна. Сейчас трещинки стали менее заметны. Капитальный ремонт откладывается. Хоть и придётся платить своими эмоциями и чувствами. Но не это главное. Главное, что Антон сейчас чувствует, как латаются раны. По шажочкам. Маленьким таким и не совсем заметным шажочкам, но латаются. Лучше ни с кем не делится ничем. Все мысли Антона — оружие против себя же самого. Но дуло сейчас направлено мимо.