трудовик с нюансами

моя печаль будет длиться вечно, мой причал закрыт навечно. истощенный душит душу, окружённый падалью, предан, но не проданный. крики, крики, голос мой внутри. замолчи, прошу тебя. я один кричу тебе. я один пою тебе, пою тебе я один. воет, воет в этот поздний час я готов убить себя. только не сейчас. улыбаясь в этот поздний час, я готов убить себя. только не сейчас. только не сейчас, только не сейчас. всё пройдёт. только не сейчас, только не сейчас. всё пройдёт. я готов убить себя, только не сейчас. крики, крики, голос мой внутри. замолчи, прошу тебя. я один кричу тебе. я один пою тебе, пою тебе я один. вместо чернил душа моя. тихонько, тихонько. вместо холста плоть моя. не больно, не больно. вой, вой в этот поздний час я готов убить себя, только не сейчас. ой, ой в этот поздний час я готов убить себя (только не сейчас). моя печаль будет длиться вечно. мой причал закрыт навечно. замолчи, прошу тебя. я один кричу тебе. я один пою тебе. пою тебе один. замолчи, прошу тебя. я один кричу тебе. я один пою тебе. пою тебе один.

***

Антон пристёгивает ремень, понимая, что ему бесконечно тепло вот так вот сидеть в машине, где печка по умолчанию и приятный запах парфюма в совокупности с вонялкой, которая мотается туда-сюда, привлекая взгляд. Арсений молчит, сосредоточенно смотря на дорогу, чтобы довезти Антона в полном здравии, так сказать. И радует Антона только это сейчас, потому что домой ему, по стандарту, не хочется. Ему бы сидеть в машине, смотреть на пролетающие мимо машины, дома и… просто ехать дальше. Просто ехать и смотреть. Потому что в этот самый момент он чувствует себя живым, а не существующим изо всех сил. Именно так. Это прозвучало именно так, как должно было прозвучать. И никаких второстепенных смыслов. Никаких переносных. Второстепенный только тот самый счастливый Антон, который смотрит на него со стороны всё это время. В его комнате, в школе, в столовой. Его нет только в мастерской. Потому что там ему не надо быть кем-то. Там он является собой. Там он может выпустить всех своих демонов наружу и затолкать их обратно, потому что Арсений Сергеевич тоже там. Демоны его боятся. Но кто из них больший демон? Потому что Арсений кажется их повелителем. И по одному только зову они разлетятся по углам, оставляя душу Антона в покое. И нет, Антона не пугает, что он так часто упоминает Арсения в своей голове, просто мужчина действительно умеет подобрать нужные слова. И это лишь благодарность и восхищение человеком, который сильнее. Пока что Антон спокоен. В рот не заглядывает, в пример не ставит, никому ничего не рассказывает с восторгом. Просто в себе самом думает о том, что в его жизни есть такой человек, который только одними словами может по полочкам разложить мысли Антона в голове, даже если на время. Но может. А это уже многое значит. — О чём задумался? Антон выплывает на поверхность из глубины, сонно моргая, потому что тепло успело его сморить немного. Он вдруг понимает, что очень сильно хочет спать. — Я просто что-то спать хочу. — Голова не болит? Шастун прислушивается к своим ощущениям, не чувствуя боли, но голову будто ватой набили. И он очень надеется, что это не так плохо, как кажется другим. Сидящим рядом. За рулём. Поэтому и отвечает он просто: — Нет. Я в порядке. — Хорошо. Мы уже почти приехали. Антон смотрит в окно, а потом на время. И понимает, что они не могли ехать так долго. Это не по законам физики и расстояния. Осознание приходит через пять секунд. Быстро. — Вы поехали другим путём? — Догадался? — Конечно. До моего дома минут 10 на машине. Иногда меньше. А мы едем почти полчаса. Арсений Сергеевич улыбается, заворачивая в его двор. Помнит дорогу. Антон улыбается тоже. Потому что да. Они останавливаются на парковке, но Антон не спешит выходить. Он сидит ещё пару минут, понимая, что не хочется ему лишаться этого тепла. Потому что холод не только на улице. Холод в его комнате. В его кровати. А здесь так тепло, что разрыдаться бы, но он не хочет повторяться. У него всё орёт внутри и кричит, а показать он этого не может. И не хочет. Не сейчас, когда так тепло. — Ты не хочешь домой? — Догадались? Арсений умело парирует. — Конечно. И Шастун улыбается, переводя взгляд на трудовика. Тот смотрит на него устало, сжимая руки на руле. Улыбка сама спадает с лица, когда он осознаёт: его понимают. Его раскрыли. И его печаль тоже. — И что же мне с этим делать? Арсений выдыхает, губы поджимая. Любит он поджимать их. Особенно, когда рядом Шастун. Потому что Антон вечно вынуждает. Он знает. Он знает, что таких в жизни Арсения ещё не было. Знает, что докучает иногда. Знает, что слишком много на себя берёт. И слишком сильно хочет, чтобы тепло не заканчивалось, но как же иронично, что в такие моменты Арсений всегда находится рядом. И весь удар приходится именно на него. У них странные отношения. Антон это чётко понимает. Между ними пропасть в цифрах, но они друг друга почему-то понимают. И этой пропасти не хочется. Но она есть. А там тонкий канат. Теряя равновесие — падаешь вниз. Не кубарем, а просто сорвёшься солдатиком вниз, но не в реку. Внизу скалы. Внизу ничего хорошего. — Антон, я не знаю всего, но я знаю, что тебе нужно отдохнуть. И сходить в больницу, чтобы провериться. — А если я не смогу спрятаться? Антон говорит, не осознавая сначала. Только потом доходит, что сказал лишнего, когда Арсений хмурится, что-то там для себя понимая. И почему-то становится тревожно. Не за себя. — Не делайте выводов, пожалуйста. Я просто так ляпнул. Настроение такое. Не берите в голову. Но Арсений продолжает смотреть на него испытующе. Будто пытается найти что-то в его глазах такое, что сподвигнет на действия. Антон сглатывает, отводя взгляд. Смотрит на свой дом и пытается нормально дышать. — И какие выводы я должен был сделать? — Никаких, Арсений Сергеевич. Давайте будем соблюдать субординацию. И не будем лезть в жизни друг друга. Я принимаю Ваш добрый жест. И очень благодарен. Но дальше я сам. Антон отстёгивает ремень безопасности и тянется к ручке. Арсений ничего не говорит больше. И это его ответ. Шастун принимает это за ответ, потому что слышать сейчас что-то… он просто не вывезет. Мурашки по коже от холода. Антон ёжится, вздрагивая, и направляется к подъезду, даже не оборачиваясь. Именно сейчас ему кажется, что лучше было бы вообще не сближаться. Не приходить в мастерскую. Не знакомиться с Арсением. И быть для него просто учеником. Да и с чего ты, Антон, вообще взял, что являешься кем-то бóльшим? С этими мыслями он заходит в подъезд, поднимается по лестнице и открывает дверь в квартиру. Сразу же веет алкоголем. На кухне шум, но других людей нет. Отец с матерью над чем-то громко смеются, слышен звон рюмок. И Антон старается не сильно шуметь для того, чтобы просто пройти мимо, но он не успевает закрыть дверь, потому что её кто-то держит. И прямо перед тем, как умереть внутренне окончательно, Антон видит перед собой трудовика. В этот момент его сердце делает кульбит. Появляется совершенно безумная идея толкнуть Арсения назад, выйти самому и сбежать из этого места. И это было бы лучше, потому что прямо сейчас Арсений принюхивается к этому алкогольному смраду. Прямо сейчас он получает ответы на свои вопросы, которые у него точно были. Мужчина сильнее. Антон отрицательно мотает головой, пытаясь выгнать его, но Арсений держит, шепча: — Мне нужно с ними поговорить. — Нельзя. — Очень тихо, но мужчина наклоняется ближе и всё слышит. Его дыхание чувствуется кожей на щеке. — Они потом поговорят со мной. Я не хочу этого допустить. Арсений Сергеевич, пожалуйста, уходите. Я прошу. Ради меня. Трудовик так сильно стискивает зубы, что у Антона внутри творится что-то невообразимое. Он боится. Сейчас он боится. Не Арсения. От звука шагов он испытывает животный страх, вздрагивая. В коридоре показывается мать. Отец кричит что-то с кухни о том, что сквозняк. Арсений встречается взглядом с матерью, и Антон готов закричать, но лишь смотрит на всё это с мыслью о том, что потеряет сознание, если всё это не закончится. Он никогда так сильно не боялся за кого-то. И снова не за себя. И боялся он не того, что Арсений получит физические увечья, потому что он сильнее. Он боялся того, что Арсений узнает. Уже узнал. — Мам, — Дрожащий голос. Тихий. Антон способен сейчас только на это. — Не говори отцу. Это мой преподаватель. Я попал в медпункт, мне заехали мячом в голову. И я не мог добраться до дома сам. Мам, я… Арсений кладёт руку на плечо, останавливая его поток слов. И сжимает пальцы сильнее, когда чувствует чужую дрожь. Антон сглатывает, но останавливается. Просто молчит. И слышит тихий голос Арсения Сергеевича, понимая, что сейчас его отпустит. Его должно отпустить. Он должен взять себя в руки. — Я пришёл лишь сказать о том, что у него может быть сотрясение. И ему нужно в больницу. Женщина пару секунд смотрит на Антона, спрашивая не его: — Это всё? — Да. С Вашего позволения, я пойду. Проследите за тем, чтобы Ваш сын сходил в больницу. Доброго вечера. Арсений убирает руку. И тепло пропадает. Антон вдруг чувствует себя одиноким. Беззащитным. — До встречи, Антон. Я передам твоему классному руководителю, что ты дома. Антон оборачивается, кивая. Но у самого крик внутри: «останьтесь». И он этого не скажет, лишь одними губами произнося уже куда-то в спину: «не оставляйте меня». Но трудовик уходит. Антон ведь сам его об этом попросил. Так будет правильнее. Дверь на замок. Антон поворачивается к матери, которая смотрит на него со странным выражением лица. И поток слов снова вырывается изнутри, не спрашивая. Будто это его спасёт. — Мам, не говори отцу. Я пойду в свою комнату. И вы меня не услышите и не увидите до завтра. Со мной всё в порядке. Мне не надо в больницу. Женщина смотрит. Просто смотрит. Пока с кухни не слышится: — Ну чего ты там? Идёшь? Кто-то приходил? Антон весь сжимается, потому что от её ответа зависит окончание дня. И состояние Антона тоже сейчас зависит только от слов матери, которая отвечает: — Нет. Никто не приходил. Иду! Она разворачивается и шаткой походкой просто уходит. А Антон почти бежит в свою комнату, сползая по стеночке вниз, когда закрывается на замок, который чинил уже сотню раз, но сейчас он просто не может не думать о том, что мать впервые защитила его. Это не отменяет все эти годы холода. Но Антон старается не всхлипывать слишком громко, когда сворачивается комочком в кровати, доползая до неё. Только потом, когда его голова начинает проявлять признаки боли, приходится взять себя в руки, но умываться он не идёт. Просто вырубается под аккомпанемент хохота и безразличия. Его печаль, кажется, будет длиться вечно. Его причал закрыт навечно. И нет там никаких кораблей со штурманами. Нет там ничего, кроме волн, которые безжалостно бьются о скалы пустоты.

***

Антон просыпается разбитым абсолютно. У него болит голова. А когда он поднимает своё тело с постели, становится понятно — она ещё и кружится. Но он встаёт, опираясь на стену, и прислушивается к звукам. Тихо. Значит, никого. Душ, кофе и залипание в пустоту. Он даже не сделал уроки. Он ничего не сделал. Он даже не помнит, когда вырубился. Сил нет. Просто нет. Он еле одевается, закидывая другие вещи в стирку. И выходит из дома, заходя в маленький магазинчик, где берёт себе энергетик (благо, его все знают, поэтому возраст не имеет значения) и «Сникерс», который съедает по дороге в школу. Энергетик он продолжает пить, надеясь, что не умрёт от холода, дальше. — Тох, ты чего пьёшь? Антон уже не пугается. Эдик нагоняет его, одной рукой обнимая за плечи. А потом резко останавливается, заставляя остановиться и Антона, который делает ещё один глоток. Выграновский всматривается в его лицо, хмурясь. — Что-то случилось? — Нет. Я в порядке. Даже если голова шальная и сил нет. Да и выглядит Антон так, будто бился в истерике всю ночь. О мяче по голове он уже не думает. Потому что это лишь малая часть проблем в океане жизненного дерьма. — Ты выглядишь очень паршиво, ты в курсе? — В курсе. Антон начинает шагать дальше, потому что меньше всего хочет разговаривать о том, что вчера случилось. А случилось — многое. Только вот для других — ничего. Ровно ноль причин для того, чтобы спрашивать, да? Пизда. Антон даже не смеётся с этой шутки, потому что если бы смеялся, смех был бы истерическим, но ещё одного истерического прихода он не вывезет. Нахуй надо. И не надо тоже. Эдик снова шагает рядом, доставая сигарету с зажигалкой. В этот раз не дуделка. — А чего не парилка? — Я её просрал где-то. Поэтому сегодня так. — И в туалете даже не покуришь. Но Эдик лишь усмехается. — Можешь во мне не сомневаться. Я найду способ. Нам курящим страх не страшен. — Да, именно страх. И именно не страшен. — Ты мне напоминаешь трудовика. Душнила. — С кем поведёшься. Эдик цокает, но дальше эту тему не продолжает. Переключается в режим мамочки. Ещё лучше. — Ты и так ничего не ешь. Какой энергос, Шаст? — Захотел — выпил. Чего ты возмущаешься? — А какого хуя ты продолжаешь себя изматывать? — А кто сказал, что я себя изматываю? Это для меня приемлемо. — Хуемлемо, Шаст. Прекращай. — Эд, не переживай. Когда-нибудь прекращу. — Никогда? — Получается, никогда. Антону на самом деле не смешно с их диалога. Но он ничего более разумного сказать не может, потому что говорит правду. Он не знает, как правильно жить, если никогда так не жил. Нет, он улыбался на детских фотографиях, но то время кануло в бездну, а на смену пришла пустота и звон рюмок. Теперь он не улыбается на фото, а просто существует, надеясь на то, что жизнь наладится. Ему осталось отучиться всего ничего. И потом он будет свободен. Потом он переедет в общагу и забудет эту жизнь. Это будет лишь этап жизни, именуемый страшным сном. В школу они заходят молча. Позов смотрит со странным выражением лица. Матвиенко хмурится. Но Антон ничего не говорит, просто садясь на своё место. — Ты в больницу пойдёшь, Шаст? — Не знаю. Мне кажется, я в полном порядке. Пиздит. Как дышит. И не дышит тоже. Просто пиздит. Но расспросить его не успевают. Звонок даёт временную передышку от общения. И Антон впервые за два месяца учёбы начинает понимать, что он готов снова закрыться и спрятаться от всего мира. Но он будет эгоистом, если возьмет и всё бросит. Поэтому общение он не будет заканчивать. Поэтому он не будет закрываться. Ведь друзей у него не было никогда. Таких друзей, которые переживают о том, что он пьёт энергетики. Которые просто переживают. Голова болит сильнее после двух уроков. И Антон сваливает со всеми вместе в столовку. Благо, обезбол он закинул в рюкзак ещё утром. Пьёт сразу две таблетки, потому что одна никогда не действует. А ещё лучше — порошки. Они помогают всегда. И быстро. Но в стаканчике пластиковом у всех на виду он замешивать себе лекарство не собирается. Поэтому лучше уж так. Он предвидел головную боль. Но от этих ощущений хочется вскрыться. Он готов себя убить. Но только не сейчас. — Тох, голова всё-таки болит, да? Димка жуёт пирожок, но его вопрос Антон прекрасно понимает, разбираясь в словах. — Да, есть немного. Не каждый день тебе попадают баскетбольным мячом в голову. — Это понятно, да, — Матвиенко подключается к разговору, но спасибо, что хоть не жуёт, поэтому смысл слов понятен и без разбора. — Но ты уверен, что это не сотряс? — Даже если так, Серёж, в больницу я не пойду. Нет у меня на это времени. Эд, который всё это время молчал, кажется, не выдерживает. — Ты ебанулся, Шаст. Ты совершенно точно ебанулся. Неужели так сложно сходить в больничку для спокойствия? — Эд, я сам могу решить, надо мне это или нет. — А наши слова для тебя ничего не значат? Наши переживания, по-твоему, просто ничего не значат? Антон замирает на мгновение. И ему очень хочется ответить, что он не привык к заботе. Что он не привык, чтобы о нём кто-то переживал. Что для него это чуждо, но он просто молчит, смотря в глаза Эдика, в которых пляшет злость, затмевая что-то положительное. И Выграновский просто уходит. Вскакивает со стула, забирает портфель и уходит. Антон смотрит вслед, отчасти понимая. И чувствует злость на себя. Потому что вот так бездумно может обидеть. Из самобичеваний его вытягивает Матвиенко. — Тебя тоже можно понять, Шаст. Но мы правда переживаем. Ты просто знай об этом. И если думаешь, что не надо, не ходи. Просто мы за то, чтобы ты сходил. Не злись на него, ладно? — Я злюсь не на него, Серёг. Я злюсь на себя. Разговор себя исчерпал. Антон больше ничего не хотел слышать. Поэтому ушёл через пару минут в класс. И самое паршивое, что Эд не появлялся на других уроках. И Антон пытался ему дописаться, но ничего не выходило. В общем чате он тоже не отвечал. Поэтому к концу занятий Антон просто не находил себе места, осознавая, что тоже переживает. И оказывается, умеет это делать. Своё место он находит в мастерской. Там Арсений смотрит на него так, будто в чём-то провинился. Но Антон спешит снять эту маску с его лица. — Арсений Сергеевич, всё в порядке. Я вчера просто лёг спать. Мама ничего не сказала. Мужчина сглатывает, уходя в кабинет. А потом возвращается, поясняя. — Я чайник поставил. — Спасибо. Я тоже хотел предложить. Арсений смотрит пару секунд, а потом осторожно спрашивает: — То, что ты вчера сказал про субординацию — ты действительно считаешь так? Антон удивлён. Но скрывает это под маской усталости, потому что усталость сильнее. Не сильно-то он и старается. — Я просто не хотел, чтобы получилось так, как получилось. Вы смотрели так, будто прямо сейчас что-то вытворите, поэтому я пытался Вас остановить таким образом, но не вышло. — Но про больницу разговора не было, так ведь? — Не было. Мы не виделись с ней с моего вчерашнего прихода домой. Мужчина складывает руки на столе, облизывая губы. — И сам ты не пойдёшь, да? — А Вы догадливый, Арсений Сергеевич. — А ты вот что-то заставляешь меня злиться сейчас. Но я не буду. — И правильно. Как на меня можно злиться? Арсений улыбается. Легонько. И слышится щелчок чайника. Возвращается он через пару минут уже с кружками. И что удивительно: в руках у него «Сникерсы». — У Вас там склад с шоколадками? — Появился. С недавнего времени. — С каких пор? — С тех самых пор, как я начал пить чай не в одиночестве. Это отдаётся чем-то приятным внутри. Антон улыбается, делает глоток и расслабляется немного. Головная боль поутихла, но по вискам всё равно тарабанит. Это не так сильно беспокоит, но всё же раздражает. Арсений открывает шоколадку, откусывая. И как когда-то Шастун — мычит от удовольствия. Антон наблюдает за ним с улыбкой, разворачивая и свою. И кажется, что совсем не шоколадку. А душу. — Дай угадаю, мы не будем разговаривать о том, что ты боишься своих родителей? И что они пьют. Да? — Не будем. — Ладно. Пьём чай дальше. И они пьют. Пока Антона переполняет благодарность. В который раз. Нет, он уверен, что этого разговора не избежать, но всё же. На данный момент ему это удалось. — Арсений Сергеевич. — М? — Я хотел спросить. — Спрашивай. Мужчина спокойно жуёт свой «Сникерс», ожидая ответа, а Антон всё никак сформулировать не может. Сложно это. Потому что он общается сейчас не с другом, а со своим учителем. В первую очередь. И это всё усложняет. — Мы друзья? Формулировка так себе, но это всё, на что Антона хватило. Трудовик ставит бокал на стол и вытирает губы салфеткой. Изящненько. Весьма. Это сейчас истерическая немного реакция, но надо же как-то отвлекаться от волнения. И оно, можно сказать, даже приятное, но всё же. — А ты как думаешь? — Думаю, немного друзья. — Значит, мы с тобой немного друзья. Антон облегчённо улыбается. Потому что мужчина улыбнулся первым. — И Вы переживаете обо мне? — Есть такое. — Но это же ничего страшного? Арсений хмыкает. — Думаю, в этом нет ничего такого. Ты взрослый парень. И я вроде не сильно напрягаю тебя этой своей… заботой? Заботой. Антон старается не улыбаться слишком. Потому что выдаст весь трепет, который чувствует сейчас. — Нет, мне нормально. Мне нравится. — Мне тоже. Смущение захватывает с головы до ног. И Антон переводит тему в другое русло, предлагая сыграть в нарды. Так и заканчивается его учебный день. И только по дороге домой Антон кое-что понимает. На заботу друзей он так не реагирует. И это вводит в ступор. Ведь вывод приходит весьма чёткий: так реагируют не на друзей.