трудовик с нюансами

ты смеешься так звонко над тем, что остался один. дождь хлестал по щекам, бил ветер стёкла витрин. но я слышала, как внутри тебя бился хрусталь. пожалуйста, перестань. пожалуйста, перестань. и всё в этом мире так странно, с каждым днем тебе всё холодней. ушедший взглядом в себя, ты прячешься от людей. а память твоя — на сердце якорь, но только не вздумай плакать. только не вздумай плакать. а память твоя — на сердце якорь, но ведь я буду рядом. даже когда перебьется хрусталь, когда догорят все краски заката, пожалуйста, перестань. ведь я буду рядом.

***

Арсений крутит ручку в пальцах уже минут пятнадцать, потому что его кое-что беспокоит. Кое-кто, если быть точнее. Антон, который Шастун, если быть совсем точным. После того, что он увидел у мальчишки дома, стало не по себе. Стало омерзительно, говоря откровенно. Когда он почувствовал запах, это было не откровением, так как он был в курсе о том, что в его семье, по словам Паши, всё не так уж и гладко. Там есть проблемы с алкоголем. Всё достигло критической точки не тогда, когда мать Антона вышла к ним в коридор, и Арсений смог просканировать её внешний вид по части здоровья, всё достигло критической точки тогда, когда Антон начал тараторить без умолку, пытаясь свести ситуацию на нет. Его трясло от страха. И Арсению в тот момент слишком сильно хотелось его защитить. Но это его больше не пугало. Если изначально Арсений боялся допустить мысль о том, что он начал привязываться, начал проявлять заботу и начал хотеть всё это делать. То сейчас — ему стало нормально вести себя так, будто они с Антоном действительно немного друзья, как он выразился при их разговоре. Что плохого в том, что они так общаются? Приличия соблюдаются, разговоры редко выходят за рамки допустимого, всё в порядке. Почему тогда его так беспокоит их общение? Просто он не ожидал, что Антон так сильно может зацепить? Затронуть что-то внутри. Наверное. Арсений не знает наверняка. Но чувствует именно то, что чувствует. — Арс, ты о чём постоянно думаешь? Алексеевич всё это время сидел с ним в одном кабинете и заполнял журнал. Арсений свой заполнил ещё в мастерской и не собирался тратить на это целые минуты, поэтому дал себе время подумать над ситуацией, которая сложилась у Антона в семье. Ведь он его преподаватель. А это значит, что… — Паш, чисто теоретически, я могу заявить в опеку, если ребёнку дома наносят вред? Или у родителей проблемы с алкоголем? Павел сначала хмурится, откладывая ручку, а затем складывает руки на столе и пристально смотрит на Арсения так, будто понял. Что-то он точно понял. — Ты про Шастуна? Арсений цокает. Ничего не скрыть. У них в школе редко бывали такие случаи. В основном, всё было в порядке. — Сначала ответь на вопрос. Вздох. Шумный. — Можешь. Почему нет? Один вопрос только, дорогой мой друг. — Внимаю. Теперь Паша смотрит так подозрительно, что Арсению становится некомфортно, но вместо этого он просто ждёт этого самого вопроса, потому что готовится реагировать уже сейчас. Это Паша. Он может спросить напрямую. Более того — он всегда спрашивает напрямую, потому что любит точные ответы, а не увиливание. Залог их дружбы — это честность. Но в данном случае — Арсений, если честно, не знал, будет ли он честен с ним на весь процент этой самой честности. — Почему ты за него так переживаешь? — Потому что я был у него дома, когда ему попали мячом в голову. И видел всё своими глазами. Конечно, там была не вся картина, но по запаху в квартире и по поведению Антона всё стало ясно с самого начала. Паша сначала ничего не говорит, но с ответом не задерживается, даже если этого ответа на данную реплику в его голове не было в полном объёме. — Ладно, но я просто напомню тебе, что вы чужие люди друг другу. — Хочешь сказать, что ты бы ничего не сделал для того, чтобы помочь? Арсений реально в возмущении, потому что всегда был сторонником того, что тех, кто попадает в серьёзную беду — нужно спасать. Но он не учёл одного. Антон не очень-то нуждается в помощи, раз за разом от неё отказываясь. Да, он стал реагировать на помощь уже полегче, прогресс очевиден, но всё же. Это не так просто, каким может показаться на первый взгляд. Отказываться от своих закостенелых привычек бывает очень сложно. Арсений знает, потому что сам был таким. И когда-то слишком сильно увяз в своих привычках, которые привели его к нескольким годам изоляции от общества. Плохая компания никогда не бывает хорошей. А когда резко отсекаешь себя от плохой привычки, начинается период самой настоящей ломки. Все говорят, что они будто в замкнутом круге. Но у Арсения была другая ситуация. У него был квадрат. И дело в том, что он был не внутри. Он был снаружи и мог в любой момент уйти от этого всего, избегая последствий, но по итогу ходил вокруг квадрата, продолжая ломать пальцы на ногах и биться плечами об углы. Арсений свои плохие привычки никогда не забудет. Потому что суть плохой привычки — человек. Который никогда больше не попадётся ему на пути, потому что у Арсения вышло избавиться от всего этого, а у этого человека ничего не вышло. Арсений внутри квадрата так и не оказался. А кто-то другой уже давно попал внутрь шестигранной призмы. Память — на сердце якорь. — Нет, я бы помог. Просто я с ним так не общаюсь. И видимых признаков не замечал. Поэтому ты мне сейчас глаза открываешь. Всё так серьёзно? — Да. Я видел, Паш. И синяки видел, и его поведение видел. И мы не чужие друг другу. — Паша изгибает бровь. — Мы немного друзья. — Интересно. Он продолжает ходить в мастерскую? Арсений кивает, не понимая. Он сказал лишнего или нет? Всё это как-то не так. Всё не так. Его первостепенной задачей было послушать совет, получая ответ на свой серьёзный вопрос, но по итогу — ему кажется, что не стоило этого вообще спрашивать, дабы избежать последующих вопросов. Что сделано, то сделано. Арсений уже не повернёт время вспять. Он сожалеет, что спросил. Потому что прекрасно знал ответ и сам. Просто ему хотелось услышать совет друга. Хотелось понять: стоил ли ему лезть в жизнь Антона и дальше? Или это лишнее? Он просто не знает, позволит ли ему сам Антон. — Арс, послушай. Я знаю, что ты переживаешь. Что ты привязываешься. И прости за то, что это может прозвучать грубовато, но тебе не кажется, что тебя тянет к проблемным людям? После того, что с тобой было… — Паш. — Арсений останавливает одним обращением, потому что знает, что прозвучит дальше. — Антон — не проблема. Это во-первых. Во-вторых, то, что случилось со мной в прошлом, вообще не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас. В-третьих, мне нужен был совет, а не нотации и лишнее напоминание о том, что я потерял в те годы своей жизни. И кого я потерял. Арсению не хочется вспоминать. Арсению хочется стереть из памяти всё то, что было. Он даже фото не сжёг, хоть и должен был это сделать уже очень давно. И этим самым он позволяет прошлому проникать к нему в голову почти каждый день. Но щупальца он рубит мачете, не давая им примкнуть еще ближе, чем они есть. — Ты же знаешь, что я говорю об этом, потому что пекусь о тебе? — Знаю. Поэтому обещай, что этот разговор останется пока что только между нами. — Обещаю, но ты меня озадачил. Я его классный руководитель. Держи меня в курсе, ладно? Арсений слегка улыбается, но полноценной улыбки здесь нет места. Как и бесчисленным вопросам, которые засели в его голове. У него сейчас есть дела поважнее. Ведь совсем скоро закончится урок, после которого у него занятие с тем самым 11 классом, где на передней парте его мастерской будет сидеть человек, которому он искренне хочет помочь.

***

Антон сегодня молчалив, потому что в голове мыслей не просто море, там океанище. У него стучит в висках всё утро. И травма головы даёт о себе знать. Но об этом он не думает. Потому что размышляет о другом. Он так привык не думать о людях, что на нём странно сказывается постоянное упоминание Арсения. Друзья не спрашивают. Эд на попытки поздороваться мрачно угукает и двигает стул подальше, потому что закрывается, как это часто делает сам Антон. И это грустно. Потому что Антон даже начинает скучать. Они даже шли в школу по разным сторонам дороги. И всё это напоминает детский сад, да, но Антон относится к такому повороту событий достаточно серьёзно для того, чтобы после урока преградить Эду путь. — Хватит меня игнорировать. — Я не игнорирую тебя. А просто не разговариваю. — Тогда сейчас просто выслушай меня, а потом делай с этим всем, что хочешь. Можешь просто уйти, но сначала выслушай. — Валяй. Антон дожидается, пока в коридоре никого не остаётся. И только потом, оглядываясь, начинает говорить, формулируя мысли наиболее точно. — Я не привык к заботе. У меня никогда не было таких друзей. И мне всё ещё трудно реагировать так, как вы привыкли, чтобы реагировали на проявление заботы и поддержки. — Эд поднимает взгляд, смотря тускло. — Я стараюсь. Очень стараюсь. И я понимаю, что вы переживаете. Но мне просто нужно ваше понимание тоже. Вроде всё. Я пойду. До мастерской ещё нужно дойти. Антон разворачивается и уходит, осознавая, что его никто не позвал и не попытался остановить. Значит, Эду надо подумать о том, что он сказал. Главное, что Антон вообще всё это сказал. Для него это уже прогресс, потому что раньше он никогда бы не стал пытаться сохранить дружбу. Потому что раньше у него не было настоящих друзей. Потому что раньше он никогда так не скучал. А теперь вот… вот те и вот! Он плюхается на свой стул по привычке, но Арсения не видит, парни смотрят вопросительно, поэтому приходится кратко описать разговор с Эдом, который остался, видимо, на улице покурить. Поз одобрительно хлопает по плечу, пока Серёжа показывает большой палец, проговаривая «всё будет заебок». На том перемена и заканчивается. Арсений Сергеевич показывается в классе и все поднимаются с места. — Сегодня у нас очень важная тема. Поэтому — прошу отнестись серьёзно, ведь это может коснуться любого из нас. На экране через пару секунд показывается тема занятия. И что-то внутри разрывается от того, что Антон осознаёт: Арсений затронул всё это из-за него? И что ему с этим делать? Или это просто совпадение? Нет. Это не может быть совпадением. Выбежать из класса? Возмутиться? Круговорот мыслей в голове, когда Антон слышит: — «Насилие в семье». Хочется спрятаться. Антон выразительно смотрит в глаза Арсения Сергеевича, когда тот цепляется за его фигуру. На секунду время замирает, потому что Шастун осознаёт одну простую истину. Попов что-то хочет до него донести. Гляделки заканчиваются, когда слайд переключается, но начинается самая настоящая омерзительная тревога, когда Антон пробегается взглядом по тексту. — Насилие — это принуждение, неволя, обидное, незаконное действие. Под домашним или семейным насилием понимается характерное поведение одного члена семьи по отношению к другому… с целью поддержания своей власти или контроля. Это внушение страха. — Антон смотрит на Арсения пусто, потому что не знает, что об этом думать. Ему тяжело осознавать, что это про него. Давно уже про него. Но трудовик продолжает гнуть свою линию занятия. — Это систематические агрессивные или враждебные действия, которые причиняют вред или наносят травмы. Антону хочется выйти, но он упрямо записывает информацию, потому что лекции потом переписывать не хочет. Он пытается абстрагироваться, потому что это единственный способ не думать о том, что прямо сейчас всё это про него. Ему кажется, что все сейчас повернутся к нему, поймут всё, будут тыкать пальцем, будут издеваться. Ему кажется, что все узнают правду. Тревога застилает пеленой взгляд. И на мгновение он теряет ориентир, сползая со строчки, но плюёт на это тут же, отделяя криво написанные слова линией, чтобы продолжить на следующей строчке. Не очень красиво, но так плевать сейчас. Хотелось бы покоя. Хотелось бы, чтобы и Арсению было плевать. Но ему, похоже, не плевать. И это самое паршивое. После того, как он привёз его тогда домой, всё стало только хуже. И тот чай со «Сникерсом» был лишь быстрой паузой в плане Арсения. А то, что у него есть какой-то план, — очевидно. Арсений полчаса вещает о том, чего Антон слышать не хочет. — Государство защищает детей на основе конвенции о правах ребенка и двух законов, названия которых вы видите на экране. — Антон даже не поднимает взгляд. — Причины могут быть абсолютно разными: материальные трудности, алкоголизм, пьянство, наличие наркоманов в семье и всё перечисленное на слайде. Антон уже не слушает. Перестаёт где-то на слове «алкоголизм». Едкое, омерзительное, ужасное слово. И если бы всего этого не было, Антон, возможно, был бы совершенно другим человеком. Возможно, он не жил бы здесь. Не ходил в эту школу. Спасение в окончании занятия. Антон слышит звонок, но как в тумане. Просто закрывает тетрадь, но остаётся на месте. Почему-то тормозя. Слабость сковывает. — Тох, идёшь? Шастун мельком смотрит на уходящего Эдика, потом на Арсения, отвечая: — Да, иду. Сейчас. — Всё в порядке? — Да. Я в норме. Антон всё же собирает рюкзак, вставая, и разворачивается к выходу. Сегодня у него даже в мыслях нет оставаться в мастерской. Сегодня он закрывает свой причал. Но уйти ему не дают. Как иронично. — Антон, задержись, пожалуйста. — Я тороплюсь. Антон оборачивается лишь на секунду. — Мне нужно серьёзно с тобой поговорить. — О чём? Арсений смотрит на Диму, который в проходе ждёт Антона, давая понять: разговор без посторонних. И Шастун почему-то остаётся, хоть и не должен. Друзья уходят без него. Трудовик стоит перед ним в двух шагах. И смотрит так, будто не знает, как и что говорить. Комично. Обычно, Антон слов не находил. Особенно сейчас, когда сидел и слушал всё то, чего слышать совершенно не хотел. — Знаете, начну я. Арсений Сергеевич явно не этого ожидал. — Зачем Вы так со мной? Вы же специально? Хотели показать мне мою жизнь? Я и так прекрасно знаю, что происходит. Я живу в этом дерьме, Арсений Сергеевич. И мне не нужно об этом напоминать. — Антон, я лишь хотел показать тебе, что это неправильно. И что с этим нужно что-то делать. Арсений делает шаг вперёд, но Антон шагает назад. По ощущениям — сразу на тысячу шагов. — Я знаю, но Вас это не касается. Вы вообще не должны были всего этого знать, но почему-то упрямо лезли в мою жизнь так, будто я этого хотел! — Прозвучало грубо. Антон понимает это, когда видит гримасу пощёчины на лице Арсения Сергеевича, но слова обратно уже не вернуть. — Не нужно всего этого делать. Не нужно ничего придумывать. Не нужно думать, что вы что-то сможете сделать. Мне осталось закончить школу и я просто сбегу в общагу. Я могу потерпеть до конца учебного года. Не пытайтесь решить мою судьбу за меня. — Я не пытаюсь, Антон. Я просто хочу тебе помочь. Антон раздражается только сильнее, потому что не слышит основной причины. Его начинает банально трясти от их разговора, поэтому он не выдерживает: — Почему, блять? Какого хуя, Арсений Сергеевич? Тормоза сорвало. Но Арсений не ругается. Арсений не возмущается. Он выдыхает, сжимая кулаки. И Антон слышит то, чего совсем не ожидал услышать. — Я за тебя переживаю. Вот какого детородного органа, как ты выразился. Я просто переживаю. Я не могу переживать за тебя? Это выходит за рамки? У Антона ощущение, что Арсений прямо сейчас видит в нём не того ребёнка, каким он был изначально. А взрослого человека. Что он общается с ним на равных. Ему кажется, что Арсений Сергеевич не лжёт. Антону кажется, что он Арсению сейчас верит. Прямо сейчас он кому-то верит? Поэтому опускает голову вниз, понимая, что дрожь унимается. Он дышит размеренно. Как когда-то научили. И совершенно не замечает, как тёплая рука касается его плеча. — Прости меня. Если полез туда, куда не нужно. Я просто хотел показать тебе, что это серьёзно. И ты заслуживаешь лучшего в своей жизни. Каждый из нас заслуживает. Антон поднимает взгляд и делает шаг вперёд, утыкаясь лбом куда-то в футболку Арсения. Теперь рука не на плече. Теперь обе руки обнимают его, прижимая ближе. И становится легче. Пропасть не сужается. Но та нить, которая их связывает, почему-то обрастает сталью. — Если бы Паша слышал, что я говорю… Боже, он не поверил бы. — Вы не часто такое говорите? — Я никогда такого не говорю. И никогда не извиняюсь. Ты вообще знаешь, что меня ледышкой здесь зовут? — Да. — Антон легонько улыбается. — Ещё я знаю, что Вы тиран и страшный человек. А на деле «Сникерсами» кормите, чаем греете, в нарды играете и Вы… совершенно не страшный. Антон почему поднимает руки и обнимает в ответ, наслаждаясь этими минутами покоя. И прав был Арсений, когда говорил, что люди могут подумать как-то не так про них. Но именно сейчас — он просто хочет запомнить этот момент. Его ещё один момент вечности. — Как твоя голова? — Болит. Но это не критично. Это пройдёт. — Я бы прочитал тебе нотации, но с нас сегодня довольно. — Антон кивает. — Мы всё ещё немного друзья, Шастун? Внутри бьётся хрусталь. И если с каждым днём становится всё холоднее, то сейчас тепло. И прятаться больше не хочется. — Думаю, да. Антон совершенно не знает, что будет дальше. Он совершенно не понимает, что будет происходить. Он бы оставил всё, как есть. Но прямо сейчас ему нужно удостовериться в том, что всё будет так, как было. — Пообещайте мне, Арсений Сергеевич, что ничего не будете делать, пока я сам не попрошу помощи. Пообещайте. Арсений вздыхает, пальцами поглаживая хрупкую спину. И всё же отвечает: — Обещаю. И Антон почему-то уверен, что даже когда перебьётся хрусталь, когда догорят все краски заката, когда будет совсем паршиво, Арсений будет рядом. И он не останется больше совершенно один, латая свои раны перекисью и стерильными бинтами.