трудовик с нюансами

мой дом горит, а я стою с сосудом полным, он пробит. насквозь пробит. мой дом горит и сердце матери плывёт, как синий кит, но океан так ядовит. мой дом горит. ты смотришь сверху. неужели, ты лишь миф. так где же ты? мой дом горит, а мы все меряемся убийствами тех лиц. тех юных лиц. ты человек. так возьми курс на правду, вектор не избит . начни с других. ты человек. что сделал ты, чтоб не горели корабли. я слышу крик. ты человек. скажи: откуда вышел алчный, жадный зверь? до мирных стен. ты человек. скажи: зачем топить своих в пучине слёз чужих смертей? ты человек. пойми, что дом - это не место для костей земных детей. ты человек. слуга реальности и глупых бунтарей. твой дом горит.

***

Антон просидел в прострации весь первый учебный день, даже не пытаясь думать. Вторая четверть началась нормально, потому что заёбов почти не было. Лишь речи учителей о том, что это важный год, нужно готовиться к экзаменам и так далее. Всё в духе людей, для которых их предмет самый главный. А Антон ещё даже не знает, к чему он будет с усилением готовиться, потому что в первой четверти об этом не было времени думать, даже если это время было, но не суть. Потому что сейчас все мысли забиты только тем, что ему нужно заглянуть к Арсению после уроков. А это пиздец. Прям пиздецкий. Потому что он не должен думать о трудовике. Он должен думать о том, как найти новую подработку, потому что он перестал продавать симки, а деньги ему нужны. И ему надо экзамены сдавать в конце учебного года, думать о поступлении, о том, что ему сегодня возвращаться домой, чёрт возьми! Но он думает о том, что сегодня будет смотреть на Арсения Сергеевича в его мастерской, они выпьют чая, поговорят. И за эту мысль он держится руками, ногами и всем своим естеством. В конце концов, если это то, что делает его чуть счастливее, почему он не должен об этом думать? — Тох? Ты завис. — Антон поворачивается к Эду, встряхивая головой. — Урок закончился. Мы последние остались. Пацаны побежали в столовку, чтобы успеть взять пиццу, которую для второй смены приготовили. Шастун прыскает от смеха, понимая, что только его друзья на это и способны. А потом осознаёт одну простую вещь. Почему одним что-то можно, а другим нельзя? В каждом из них сидит маленький внутренний ребёнок, который тоже хочет пиццу. И это нормально. Абсолютно. Ведь нужно выпускать этого ребёнка наружу. Это и будет означать, что человек двигается дальше, а не стоит на месте, держа всё в клетке, рамках, за решёткой. Антон двигается дальше. Пытается. Ведь шоу должно продолжаться. Антон поднимается и закидывает рюкзак на плечо, направляясь к выходу. Рука Выграновского привычно ложится на плечо. — Ты сейчас к Арсению? — Да. — Тогда мы тебя не ждём с пацанами? Антон пожимает плечами. — Наверное, нет. Мне ещё домой сегодня, вещи свои я сразу забрал, поэтому к тебе заскакивать не буду. Сразу домой. — Звучит хуёво. Я привык к жизни с тобой. — А я не привык к тому, что ты моешься два часа. Эдик смеётся, шуточно возмущаясь, но отпускает Антона, как только они доходят до столовки, где Поз с Матвиенко уже хомячат пиццу. Парень машет им ладонью, коротко улыбаясь, одевается и выходит на улицу, тут же вздрагивая от холода. Антон почти бежит для того, чтобы добраться до мастерской и горячего чая. Да, они могут и не пить чай, Антону могут его и не предложить, да и вообще — не это главное. Ему просто хочется увидеть голубые глаза. И на миг почувствовать себя в безопасности. Он скоро привыкнет к этим мыслям. И к тому, что в мастерской его ждут всегда. Антон поднимается по лестнице, но видит свет в окне, не отказывая себе в том, чтобы просто заглянуть туда. Арсений Сергеевич сидит за столом, что-то рассматривая в журнале. И улыбка сама озаряет лицо. Шастун видит сосредоточенный взгляд, ручку в пальцах и поджатые губы. Он видит что-то ещё, но сдвигается с места и заходит в мастерскую, встречая взгляд пронзительных и улыбку на губах, отражая её. — Привет, Антон. — Здравствуйте. Антон зависает немного, разглядывая Попова, пока этого не замечает сам Попов. — Присядешь? — А… да. Я просто задумался. — Надеюсь, обо мне. Шастун цокает, расслабляясь. И всегда вот так. Стоит Арсению что-то сказануть, так Антону сразу же легче становится. И не так уж и важно, что катализатором его ступора был тот же самый человек. — Чай, кофе? Антон не удерживается от комментария. — Потанцуем? Арсений на это лишь смеётся. — Я умею. Довольно неплохо. В школе постоянно в старших классах плясал. — Антон может это представить, но не может. — Кстати, ты вальс танцевать на линейке будешь? Шастун об этом даже не думал. Вот. Ещё одна проблема. В списке того, о чём ему надо думать, проблемой не является только Арсений, если честно. Хотя… он же сам говорил, что не должен думать о нём, разве нет? Да похуй. — Честно? Не хочу, Арсений Сергеевич. — Почему? Если это не секрет. — Не знаю. Может, я вообще не доучусь. Или со мной что-нибудь случится. Я не могу знать, как повернётся моя жизнь. До выпускного ещё реально надо дожить. Даже если это не имеет значения. Потому что я уклюжестью не отличаюсь. Могу на ровной поверхности упасть. — Хорошо, что ты сидишь сейчас, да? Антон цокает. — Арсений Сергеевич. — Уже 31 год им являюсь. — Арсений почему-то становится задумчивым. И вопрос не заставляет себя ждать, чтобы нарушить покой Антона. — Антон, ты человек. Не киборг. И не ясновидящий. И я знаю, что может случиться всё, что угодно, но не думай об этом в свои 17 лет. Живи сегодняшним днём. Ладно? Шастун вдыхает и выдыхает. Раза три. Шумно, глубоко и смиренно. Но тревожно. — Я живу, Арсений Сергеевич. Сегодняшним днём. Особенно сейчас. Трудовик улыбается. Просто улыбается. Смотрит ненавязчиво. Думает о чём-то, но ничего не говорит, предпочитая оставить мысль себе. Антон не стал доёбываться. Он просто снял куртку и уселся поудобнее. Подбородок на сложенные ладони. Антон подглядывает. Нагло подглядывает за чужой мимикой, задумчивостью и глазами. Особенно за этими глазами. — У вас какое-то дело было? — Да. Ты прав. — Арсений сменяет задумчивость на расслабленность. И это передаётся Антону воздушно-капельным. — Хотел попросить тебя помочь мне на неделе с подготовкой к открытому уроку у 6-го класса. Будет директор. Павел Алексеевич тоже обещал заглянуть. У меня просто столько дел, что успеть бы всё вывезти. Шастун вроде понимает, осознаёт, но всё же — не понимает, почему именно его просят о помощи. Хотя. Всё он понимает. Они на стадии взаимоотношений такой. Какой только? Всё ещё немного друзья? — Да, я помогу. Хорошо. Без проблем. — А если бы кто-то другой предложил? — Но предложили вы. Вам я отказывать не хочу. Арсений изгибает бровь, приподнимая уголки губ. И Антон сглатывает, расценивая всё это, как признак того, что трудовик понял по-своему. Определённо. — Не хочешь или не можешь? — Если будет момент, когда я не смогу вам отказать, я намекну. — Хочешь проводить со мной больше времени? Антон искренне не понимает такого напора и давления в его сторону. Глаза Арсения как-то странно сверкают. И от этого становится даже не по себе. Нет, Антон Арсения не боится. Антон просто не понимает ничего сейчас. И именно это пугает больше всего. — Почему нет? С вами приятно общаться. — Это правда. Антон даже не пиздит. — Или это выходит за рамки? — А ты как думаешь? Маньячина, блять. Антону хочется смеяться, но он лишь отвечает правду. Точнее — задаёт встречный вопрос. Как любит. — А вы не думаете, что со своими вопросами выходите за рамки дозволенного? — Дозволенного? — Арсений, кажется, удивлён такими словечками. Хоть Антону и казалось, что его ничем не удивить. — Снова начнёшь бубнить про то, что люди могут подумать о нас что-то не то? — А у вас снова хорошее настроение? Павел Алексеевич вроде на рабочем месте, никто в отпуск не уходил, а вы бесите меня просто до ужаса сейчас. Чего? Антон осознаёт, что сказанул. Осознаёт и часто-часто хлопает глазами, пытаясь придумать, что ещё сказать, чтобы сгладить ситуацию, но слов почему-то не находится. Вообще. Пиздец пиздецкий. Арсений начинает говорить раньше. — Так я тебя бешу? У нас разлад в отношениях? — Сколько можно разговаривать встречными вопросами? — Но разве ты сам только что не задал мне встречный вопрос? — Арсений Сергеевич, не доводите до греха. Не злите меня. Хочется сказать «заебали», но Антон молчит, наблюдая за появляющимися смешинками в глазах трудовика. Вот же ж жук. Он ведь специально. Точно специально. Но так обаятельно. — Шастун, чай будешь? — Антон кидает вопросительный взгляд из-за этой резкой перемены тем. — Что? Я пытаюсь сгладить конфликт. И я уже предлагал. Просто мы начали говорить о другом. Антон даже умиляется. И кивает, мол, буду. Арсений уходит в лаборантскую, откуда выносит через пару минут две чашки горячего чая и пару сникерсов. Идеально. Шастуну многого не надо, он набрасывается на шоколад со скоростью света и чуть ли язык не обжигает, когда поспешно делает первый глоток. Но это не беда, потому что боль не имеет значения, когда Арсений сидит и хихикает над ним так, будто не ему здесь 31 год. Смешной. — Осторожно. А то целоваться не сможешь из-за неприятных ощущений. И кушать. И разговаривать. Антон в ахуе ставит чашку на стол и складывает руки на груди. — Во-первых, почему мы говорим о поцелуях. Во-вторых, вы только что поцелуи поставили на первое место, а разговоры на последнее. В-третьих, дайте мне спокойно выпить чая, Арсений Сергеевич! Но Попов лишь смеётся, осторожно отпивая напиток, чтобы не обжечься. Жук. Жужжащий. Удивительный он. Реально удивительный. Антон, правда, не знает, что чувствует. Он просто не может анализировать и осознавать сейчас, когда сидит в теплой мастерской, пьёт горячий чай и кушает сникерс вместе со своим трудовиком. Ему и не надо анализировать. Потому что сейчас момент вечности повторяется. Антону хотелось бы, чтобы эти моменты были почаще. Но он не ясновидящий. Всё верно. Он просто живёт в настоящем и не может знать, что будет дальше. Ему, если честно, уже и не хочется знать. — Какие планы на экзамены? — Литература. — Антон жуёт шоколад, наслаждаясь. — Обществознание ещё. Думаю, попробовать. — А раньше ты не готовился? — Нет, на это не было времени особо. Да и желания. — Из-за того, что происходит дома? Антон доедает сникерс, хорошенько прожёвывая, и только тогда отвечает, даже если не хочется об этом говорить. — Отчасти. Я не был дома все каникулы. И даже не знаю, стоит ли туда возвращаться. Арсений хмурится. Блять. Антон сказанул то, чего не стоило говорить. Проёб. — А где ты был? — У Эдика. Выграновского. Вот. Куда спрятать глаза? Антон смотрит по сторонам, но лишь бы не наткнуться на острый взгляд Арсения, потому что лицо прям горит. Антон не любит много вопросов, но Арсений постоянно задаёт их. Особенно — в последнее время, если вычеркнуть неделю каникул. — Ты же понимаешь, что так быть не должно? — Понимаю. — Антон всё-таки смотрит на Арсения, выдерживая эту остроту. И что-то похожее на беспокойство. — Но что я могу сделать? Вы же сами всё видели. — Ты уверен, что дома сейчас безопасно? — Нет. Честно. Зато честно. Хоть и пиздец. — Я что-то могу сделать? Антон сглатывает, кидая на трудовика взволнованный взгляд. И это не укрывается от любопытных глаз. — Нет. Нет, не нужно. Вам не надо в это лезть. Я справлюсь. — Я просто переживаю. — Я знаю. Вот так вот просто. Антон скоро реально привыкнет к тому, что за него переживают. Что есть такие люди в его жизни, которые ценят его, заботятся о нём и переживают. Это уже не странно, это уже становится обыденностью. Приятной обыденностью. — Арсений Сергеевич. — Антон не может не попытаться сгладить разговор, замечая слишком уходящий в себя взгляд трудовика. — Всё в порядке. И я буду в порядке. Не убьют же меня там. Попытаюсь прошмыгнуть незаметно в свою комнату. Я уверен, что они даже не заметили моего отсутствия. Но Арсения это явно не успокаивает. Он смотрит так пристально и решительно, что Антон даже представить не может, что у него в голове. — Арсений Сергеевич, перестаньте так смотреть на меня! Шастун говорит громче, чтобы хоть как-то вывести трудовика из ступора. — Ты повышаешь голос. — Я знаю. Я это делаю для того, чтобы вас отвлечь. — Обычно, меня отвлекают более приятными способами, но тебе об этом ещё рановато знать. — Говорите так, будто позже поведуете об этом. — Жизнь покажет. Блять. — Снова выходите за рамки. — Но здесь никого нет. И никто не скажет, что между нами с тобой что-то есть. — А между нами что-то есть? Шастун уже просто не собирается молчать, потому что заебался. Если разговаривать на подобные темы, то до конца, потому что Антон ебанутый. И он не уверен, что Арсений не ебанутый, потому что они оба кажутся весьма ебанутыми. Круговорот ебанутости в природе. — Шастун, ты ещё не вырос для подобных разговоров. — Вы сами начали. — Вот я и закончу. — Хорошо. — Ладно. — Прохладно. — Шастун. Это я должен тебя бесить. — Знаете, у меня это тоже неплохо получается. — Я заметил. Они смотрят друг на друга в тишине пронзительными взглядами, пока Арсения не решается прокомментировать данное общение. — Нет, у нас точно разлад в отношениях. Антон просто смеётся. Потому что смешно. Логично? Логично. Ему даже стало спокойнее. Он отвлёкся от мыслей о том, что ему нужно домой, но чем становилось позднее, тем всё тревожнее. Нет, ему однозначно не хочется домой. — Ладно, Арсений Сергеевич. Я пойду. А то пока доберусь. — Это явно не причина, потому что они оба в курсе, что Антону добираться быстро. — Да и у вас урок скоро начнётся. Попов встаёт в тот момент, когда Антон уже застёгивает куртку. Шарф на шее появляется неожиданно. Антон не успевает глазом моргнуть, как Арсений уже закутывает его в вещь. Запах от Попова такой, что Антону бы перестать дышать. Нет, не в том смысле, что воняет, а в том смысле, что башню сносит. Они не часто бывают так близки. Речь про расстояние, но… никаких но. Антон отключает голову. И улыбается, когда трудовик делает шаг назад. — Оставь себе. — Вы серьёзно? — Да. Так теплее. — А как же вы? Арсений мягко улыбается, протягивая руку, и пальцем тыкает в нос Шастуна. — А у меня есть ещё один. В шкафу лежит. О себе думай побольше. — Я не всегда только о вас думаю. Изогнутая бровь. Снова. И ухмылка. Антон начинает привыкать. — Ты обо мне всё-таки думаешь? — А почему не должен? — Действительно. Тогда ладно. — Прозвучало так, будто вы разрешаете мне думать о вас. — Шастун, ты слишком много думаешь. Много думать нельзя. — Я знаю. Антон шкодливо улыбается и напяливает шапку. Рюкзак на плечо и прямиком к выходу, хоть и не хочется уходить. — До встречи, Шастун. Антон оборачивается. — До встречи, Арсений Сергеевич. Весь путь до дома парень Шастун чувствовал себя каким-то окрылённым. Он улыбался, вспоминая их разговор. И чем больше он думал, тем легче ему становилось. Но чем ближе он подходил к дому, тем становилось тревожнее. Парадокс. Именно он. Антон поднимался по ступенькам в прострации. И стоял около двери минут пять, потому что дурное предчувствие охватывало его с ног до головы. Ему казалось, что не надо возвращаться в это место, но рука потянулась вперёд. Дверь он открывал очень тихо, пытаясь сделать это вообще бесшумно, но зайдя внутрь, в коридоре появился человек, которого он совершенно не хотел видеть. Его отец. — Ты где шлялся неделю, сволота? Антон съёжился, не зная, почему не может ничего ответить. Потому что он не хотел втягивать в эту историю Эда или кого-либо ещё. — У друга. — Снова связался с плохой компанией? С наркоманами тусуешься, да? Мать, ты слышала? — В коридоре появляется мама, но она даже на него не смотрит. И вся надежда на то, что его хотя бы немного смогут защитить — она исчезает. — Живёт в этой квартире бесплатно, жрёт нашу еду, а потом просто наркоманит где-то?! Антону уже всё это надоело. Настолько заебало, что он просто начинает говорить. И чувствует, что тормоза сорваны. — С наркоманами? Да вы хоть раз поинтересовались, что я делаю? И чем я занимаюсь? Я учусь, закончил четверть хорошо, готовлюсь к экзаменам, чтобы свалить отсюда, пока вы тут бухаете и уничтожаете всё, что когда-то у нас было! Даже если бы я и наркоманил… знаете, тусоваться с наркоманами даже было бы лучше, чем жить с вами в одной квартире! Вы уже не люди. — Антон пытается отдышаться и осознать, чувствуя, как к горлу подступает страх. — Вы просто алкоголики и отбросы, ненавидящие своего ребёнка. И делающие всё для того, чтобы он ненавидел себя и вас самих. Последнее, что видит Антон — это мама, которая даже не собирается удерживать отца. И глаза, налитые бездушной ненавистью, прямо перед тем, как сознание покидает тело.