Абстиненция

Воскресенье. Мариус проснулся резко, будто кто-то с силой толкнул его из сна, вытолкнул изнутри. Его глаза распахнулись в утреннем полумраке комнаты, а первое, что он услышал — это собственный выдох. Медленный, глубокий, раздражённый. Потолок всё тот же. Сероватый, с трещинкой над лампой, чуть влево. Потолок, который он уже почти ненавидел. Каждое утро — одна и та же картина. Всё то же одиночество, всё те же стены. Всё та же тишина. Он потянулся, сжал веки, а потом потер глаза грубее, чем следовало бы. — Ох, блять, — пробормотал он хрипло, как после запоя или очень плохого фильма, растянувшегося на всю ночь. Только что он видел очередной сон. Третий день подряд. И, чёрт бы побрал, снова Лу. Снова эти вымученные, липкие образы — чужие губы, прикосновения, дыхание в шею. Всё настолько реальное, что его тело до сих пор путало сон с явью. Даже сейчас он чувствовал, будто блондин где-то рядом. Где-то в этом чёртовом воздухе. Он выдохнул и сел на край дивана. Тело ныло. Спина сжалась, как будто кто-то оставил на ней ледяной след. Он провёл ладонью по лицу. Подумал о холодной воде, кофе, душе — но ничего из этого он не собирался делать. Сначала надо было разобраться. Не с миром. С собой. Третий. Сука. Сон. После того случая в классе — после того сна — всё пошло под откос. Или мозг решил сыграть с ним в поддавки. Первый раз — ладно, можно списать. Второй — уже тревожно. Третий? Нет, тут уже что-то не так. И каждый раз Лу не просто был в этих снах — он был главным пятном. Центром. Катализатором. Иногда Мариусу снилось, как тот прижимает его к стене в пустом, школьном коридоре. Иногда — как они валяются на полу у кого-то дома, и Лу смеётся так, как Мариус в жизни не слышал. Иногда — просто рука в руке, пальцы касаются, будто случайно, но никогда случайности там не было. А главное — он, Мариус, почти всегда тянулся в ответ, неосознанно, невольно. Всегда был этот момент — короткий, когда он не отталкивал. Не говорил "что за бред", не говорил на повышенных тонах "отвали". А наоборот. Протягивал руку. Вжимался. Возвращал поцелуй. И это не просто эротика — это нечто хуже. Нечто глубже. Словно мозг намекал. Но на что? Не педик же он. Точно нет. Мариус собрал все возможные аргументы: — С Сюзанной расстались, наверное, вакуум и образовался. — Слишком часто видит Лу, вот и путается восприятие. — Гормоны, возраст, бессонница, стресс. — Может, это про привязанность, а не влечение? — Может, мозг просто тестит фантазии, без контекста. — … И снова гормоны. Он почти убедил себя. Почти. Но всё рушилось в одном моменте — в ответной тяге. Не Лу. А он сам. Он хотел этих поцелуев. Во сне — да. Но хотел. И это его разъяряло. "Твою ж мать..." Он пнул носком тапок под стол и встал, в полусонной злости рванул к холодильнику — пусто, почти. Глотнул воды из бутылки. Прошёлся по комнате — злой, как будто кто-то действительно посмел залезть к нему в голову без разрешения. — Это поздний пубертат или чё, блять? — бросил он в пустоту. Потер виски. Открыл окно. На улице ветер, но не освежающий — такой, что только заставлял вспоминать, как холодно было той ночью, когда он сидел с Лу, в его толстовке и молчал. Он подошёл к зеркалу. Уставшее лицо. Мятые волосы. Опухшие глаза. Вид, будто он работал грузчиком на погрузке угля, а не просто спал. Он посмотрел себе в глаза. — Прекрати, — сказал он тише. — Это просто сны. Он знал, что будет притворяться, что это ничего не значит. Он знал, что не станет говорить ни слова никому. Ни Лу. Ни Сюзанне. Ни Самбе, если бы тот был жив. Мариус стукнул по дверце шкафа кулаком. Просто чтобы ощутить отдачу. Чтобы вернуть себя в тело. Чтобы отвлечься. Он достал майку, надел, взъерошил волосы, налил себе кофе — не потому, что хотел, а потому нужно было "что-то делать". А потом сел у окна. За окном тихо. Город только просыпался. Он мог бы встретиться с кем угодно. Мог бы даже снова вырубиться и попытаться переиграть свой сон, в котором он скажет "нет" и оттолкнёт. Но он знал, что не сделает этого. Потому что всё, чего он сейчас хотел — это чтобы просто не снилось. Он устал от этих снов. Он устал от Лу в своей голове. Он просто хотел проснуться без желания дотронуться до кого-то, кто не должен был вызывать ничего. Ничего — кроме раздражения или чувства долга. Но уже даже это раздражение вызывало голод. Голод, от которого не избавит кофе.

***

Понедельник начался как всегда: с ненависти к звукам. К будильнику. К голосу матери. К сдавленному бормотанию Карла за дверью ванной. Лу проснулся с ощущением, будто всё тело было в пыли, в песке, в какой-то невидимой корке. Он с трудом встал, пошатываясь, на автомате пошёл умываться. В зеркале было не лицо, а отпечаток — как после долгого сна на асфальте. Всё внутри стучало. Голова звенела, и не было сил даже злиться на это. Просто хочется заткнуть этот мир. Проблема была в том, что всё, что он прятал за улыбкой, за идеальными ответами и аккуратно застёгнутой рубашкой — всё начинало лезть наружу. Не хватало дозы. Всё началось ещё в пятницу — когда он в последний раз чувствовал, что держит себя в руках. И вот теперь, в понедельник, Лу ощущал, как всё постепенно от него ускользает: контроль, реальность, и даже дыхание. Выходные стали особенно тяжёлыми. Ни один день не принёс облегчения. Ни один час. Он метался по комнате, ходил кругами, лежал на кровати, сжимая подушку, царапая запястья. Было ощущение, будто его тело заперли в слишком тесной коробке. Давление, головная боль, ощущение жары под кожей. Всё зудело. Внутри — зуд, по венам, по дыханию. Он не мог сосредоточиться, не мог есть, не мог даже думать. Только одна мысль жила в его голове, навязчиво и пронзительно: Нужно ещё. А Мариус… Мариус будто исчез. Он не отвечал на сообщения, на звонки. Лу стоял у его двери в субботу вечером — стучал, давил на звонок, но тишина по ту сторону была глухой и равнодушной. Будто он вымер. Или прятался. Лу стоял, глядя в глазок двери, как будто мог заставить её раствориться, и внутри окажется ответ. Но нет. Только он и холодный подъезд. Он возвращался домой злой, раздавленный. Он знал, что тот иногда пропадал — молча, без предупреждения. Но не сейчас. Не тогда, когда он нужен. А потом — в воскресенье — случился настоящий лом. Лу рыдал. По-настоящему. В голос. В ванной комнате, сидя на холодной плитке, с трясущимися руками, вцепившись в старую майку, вгрызаясь зубами в ткань, чтобы не орать. А потом он выпил ещё одну из оставшихся таблеток. Осталось две. Сегодня. Понедельник. Лу не помнил, как прошёл день. Не помнил, как он пришёл в школу, как сидел на уроках. Или был ли он вообще в классе? Может, просто ходил по коридорам. Может, стоял у окна. Всё исчезло. Размазалось, как масло на горячей сковородке. Весь день Лу держал последние пару таблеток в кармане брюк, как священный талисман. Одна мысль о том, что их не станет — вызывала дрожь в солнечном сплетении. Он чувствовал себя как натянутый канат. В любой момент мог сорваться. И вот — конец последнего урока. Он уже не понимал, что происходит. Слова учителя — расплывались. Его собственные мысли — стучали в виски. А потом он вышел. Просто вышел. Никто не заметил. Крыша. Лестница, знакомый люк, щелчок замка. Он был тут не в первый раз. Но раньше — просто чтобы пообедать или позаниматься в одиночестве. А сегодня — он пришёл, чтобы отдалиться от всего и всех. Именно здесь, за углом, он достал обе таблетки. Сел. Смотрел на них в ладони. Потом — бросил в рот. И запил остатками воды из бутылки, которую тащил с собой с утра. Потом было легко. Пусто. Воздух будто стал чище. Небо — шире. Шум — притих. Город больше не нападал на него. Никто не нападал. Ни школа, ни друзья, ни тело, ни воспоминания. Он лёг на спину прямо на бетон, не чувствуя холода. Смотрел в небо. Время текло. Или не текло вовсе. Он закрыл глаза и выдохнул. И вот, так оно и пролетело. Наступил вечер. Лу с трудом открыл глаза, повернув голову. Ветер дует в лицо. Он чувствует, как треплет волосы. Он с усилием сел. Глаза стеклянные, в голове — пустота. Экран телефона мигнул в ладони. Несколько пропущенных. Цифры — непонятные. Плывут, тают, сливаются. Вроде шесть. Он всё это время пролежал на крыше. Встал с трудом. Ноги ватные. Ветер усилился. Где-то вдали — сигнал сирены. Может, скорая, может, полиция. Просто город живёт своей жизнью. Он вдруг вспоминает о матери. Если она уже дома, она, наверное, волнуется. Он смотрит на край крыши. Всего пара шагов. Под ним — весь мир. В окнах домов мигают огни. Люди живут. Кто-то смеётся. Кто-то влюбляется. Кто-то, возможно, тоже ищет дозу. Кто-то умирает. А он стоит, слегка покачиваясь, в пульсирующей пустоте. Ему хорошо. Но слишком хорошо. Подозрительно. Эффект от таблеток должен уже был пройти. Наверное из-за двойной дозы эффект продлился. Беспокойно. Это не облегчение. Ему сейчас было хорошо, но он знал: это перед тем, как станет очень плохо.

***

Понедельник. Школа снова начиналась без Мариуса. И, честно говоря, это была первая правильная мысль за последние дни. Мариус знал, что пропускать нельзя. Знал, что оценки катятся в ад, что уже несколько раз на него намекали учителя, и что куратор звонил его матери. Но сегодня он проснулся поздно, слишком поздно, чтобы торопиться, и слишком вымотанным, чтобы это волновало. Одеяло всё ещё пахло ночью, и комнату слабо освещал свет из-за плотной занавески. Он лежал на боку, глядя в экран, где висело сообщение от Сюзанны, отправленное пару дней назад. Он не отвечал. И не собирался. Вместо этого — он натянул старую футболку, закинул в карман плоский пластиковый блистер с дозой и пошёл туда, где ещё можно было найти остатки покоя — к Ольге. Ноги сами повели его туда, где давно не было тепла — к родительскому дому. Не потому что соскучился. Скорее просто было нужно что-то простое. Что-то не связанное ни с Лу, ни с Итаном, ни с грязью, которую он копит в себе. Маленькая клумба у дома выглядел так же. Мариус нажал на звонок и, спустя пару секунд, дверь ему открыла маленькая фигурка в яркой футболке с Бэтменом. — Мариус! — прошептала она радостно, но всё же сдержанно. — Папа спит. — Я слышу, Оля. — Он усмехнулся и присел, чтобы обнять её. — Ты караулишь? — Конечно. Он проснулся ночью, долго сидел на кухне, потом лёг только под утро. Ма сказала не шуметь. — Тогда я постараюсь вести себя, как ниндзя. Она ухмыльнулась и пригласила его внутрь. Дом встретил запахом капусты и чего-то жареного. Солнце било из окна. Комната, в которой он вырос, стояла всё такой же — книги, сдвинутая кровать, старый шкаф с выцветшими наклейками. Она захлопнула за ним дверь, и, пока он разувался, уже тянула его за руку на кухню. — Я сделала сэндвичи! Сама! Почти. Ладно, только хлеб разрезала, но всё равно! — гордо отрапортовала она, вытаскивая на стол пару тарелок и криво порезанные треугольники. — Гений, — кивнул он, садясь. — Где мама? — На подработке. Утром ушла. Сказала, будет поздно. Пока они ели, Мариус не мог не смотреть на неё — на её спокойствие, на её хрупкость и на то, как она всё ещё верит, что взрослые всё контролируют. Ольга болтала — рассказывала, как в школе она раскрасила карту мира, и её похвалили, как у её подруги Дины выпал зуб, и как у соседской кошки появились котята. Мариус слушал. Ему было тепло. Слишком тепло. Он почти забыл, что за окном — всё ещё его дерьмовая жизнь. Он слушал, как она рассказывает про рисунок в школе, про учительницу, которая всё время "фыркает как жаба", и про нового мальчика в классе, который дёргал её за волосы. — Я сказала, что если он ещё раз тронет, я ему ножницами отрежу палец, — гордо заявила Ольга, хрустя морковкой. — В кого ты такая кровожадная? — усмехнулся Мариус, потирая висок. — В тебя. Очевидно. Мама говорит, ты вечно кого-то задирал. — Да ну, не вечно. Но было дело. Они обедали вдвоём. Болтали долго. Тихо, почти шёпотом. Папа спал в зале после ночной смены, и оба старались не шуметь. Это был странный островок спокойствия — как затишье перед чем-то. И Мариус чувствовал это затишье кожей. — А ты надолго? — спросила она в какой-то момент. — Нет. У меня ещё дела. Он не сказал, что "дела" — это беготня по городу с дозами в карманах. Зачем ей это знать? После еды и игр, ближе к вечеру, он заглянул в свою старую комнату, плюхнулся на кровать и вытащил телефон. Экран мигнул ярким белым светом, и Мариус поморщился. Двадцать четыре пропущенных. Все — от Лу. Плюс три сообщения. Без текста — только короткие: "Ты где?", "Ответь.", "Срочно.". Он вздохнул. Провёл рукой по лицу, раздавливая пальцами скулы. Даже если он не хочет с ним общаться в последнее время, даже если Лу часто бесит своей закрытой рожей и своим идеальным имиджем — он клиент. Зависимый. А это значит — не игнорируй. Никогда. Мариус встал и вышел из комнаты. Медленно, со скрипом, будто был стариком. Он подошёл к Ольге, обнял её крепко. — Я ухожу. Ты как, сама посидишь? — Конечно. Только ты приходи ещё. Мне с тобой нравится играть. — Я приду. Обещаю. Он чмокнул её в висок. — И засов закрой за мной, ладно? — Ла-адно. Я не маленькая. Он обулся и вышел. Услышал, как щёлкнул замок за дверью. Только тогда позволил себе снова потереть лицо, уже жёстче. На крыльце было пыльно. И пахло чем-то железным, старым. Мариус засунул руку в карман и нащупал там дозу — аккуратный блистер, завернутый в фольгу. Для Лу. Чтобы не трясло. Чтобы не рвало. Чтобы он мог дальше быть своим чертовски хорошеньким фасадом. Мариус почти рассмеялся. — Тоже мне, барон наркоты, — пробормотал себе под нос, доставая телефон. Набрал номер Лу. Гудки. Один. Второй. Третий. Нет ответа. Он пробует ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый следующий набор — уже с раздражением. — Да что за... — вырвалось сквозь зубы. Он хмурится. Идёт по улице, сжимая телефон крепко, как будто тот вот-вот выдаст ответ. Ничего. Наконец, он садится на лавку у сквера и звонит нескольким одноклассникам, быстро, без лишних разговоров. В ответ — короткие фразы: "Да, он что-то после последнего урока вышел", "А, Лу? Да вроде говорил, что наверх хотел", "Чё-то он странный был сегодня", "Лу? Да он куда-то ушёл после последнего урока. Его с крыши видели вроде. Наверное опять в одиночку залипает в книжки.". Мариус встаёт. Без слов. Кладёт очередную трубку. И идёт. Ветер тянет за футболку, как будто что-то хочет сказать. Он сворачивает в переулок, ускоряя шаг. Дышит ровно. Пальцы всё ещё сжимают зип-пакет. Весь город, кажется, сгущается над ним. Видимо скоро дождь начнётся, А он идёт — мимо витрин, мимо фонарей, сквозь вечер и тревогу. Потому что кто, если не он?

***

Ветер сильнее бил в лицо, но Лу поднялся. Тело казалось странно лёгким, почти невесомым, как будто его вырезали из ватных слоёв и запихнули обратно в кожу, не приклеив как следует. Всё вокруг немного плыло, как будто он смотрел на мир через запотевшее стекло. Воздух обжигал лёгкие — прохладный, вечерний, с резким запахом асфальта и далёким ароматом свежей выпечки. Над крышами шумел ветер, в ритме его пульса. Он сделал шаг. Потом ещё один. Зажмурился — слишком резко качнуло. Голова заболела, как будто внутри сжалась пружина и кто-то дёрнул за неё. Резко. Жестоко. Он схватился за голову. — Блять… — выдохнул тихо, почти беззвучно. В следующее мгновение его носок зацепился за что-то твёрдое — низкий бетонный парапет, который раньше казался таким очевидным, но сейчас был в слепой зоне. Всё произошло так быстро и так медленно одновременно, как бывает только в фильмах или кошмарах. Он спотыкается. Тело падает вперёд, навстречу пустоте, и в тот же момент до Лу доходит ужасающе резкое осознание — под ногами больше нет поверхности. Нечего чувствовать. Он инстинктивно рванул рукой назад и, чудом, зацепился за край. Пальцы впились в бетон. Кромка крыши выскальзывала из ладоней, холодная и мокрая от конденсата. Сердце колотилось, как бешеное, закладывало уши. Паника. Но не громкая — глухая, вязкая, тянущая в животе. Он повис. Он реально, вашу мать, повис. Тело болталось, как тряпичная кукла, и ни один мускул не подчинялся. Его пальцы дрожали — слабые, измотанные, без сил, всё ещё под действием химического облегчения. Слишком поздно. Слишком поздно, чтобы цепляться за жизнь. Он зажмурился. В голове было только одно. "Сейчас упаду." Пальцы начали разжиматься и он отпускает. Лу судорожно выдохнул, зажмурившись, будто пытаясь крикнуть, готовясь к резкому воздуху, к удару, к холодной, мёртвой тьме. Но он не падает. Не летит. Лу открывает глаза. И видит Мариуса. Его силуэт вырезан на фоне тёмного неба. Волосы трепыхаются из-за ветра. Лицо испуганное, челюсть сжата, глаза — дикие. В них нет привычного: ни сарказма, ни равнодушия, ни тени ухмылки. Только ярость и страх. Примеси крика, сдержанного только тем, что он держит его одной рукой. Второй вцепился в бетон. Лу видит, как дрожат его жилы на руке, как напрягаются мышцы. Мариус что-то кричит, губы двигаются. Но звук не проходит. Будто вода в ушах. Как в бассейне. Как в кошмаре. Свет фонаря резанул по зрачкам, но не так сильно, как сам факт: Мариус держал его. Крепко. Надёжно. Глаза у него были распахнуты, вены на шее вздулись от напряжения. Он наклонился так низко, что Лу казалось, что он чувствовал его дыхание. Мариус что-то говорил — или скорее орал, но Лу не слышал ни звука. В ушах стоял гул. Губы Мариуса двигались — судорожно, яростно. Лу моргнул, сфокусировался. Слова начали складываться в смысл. И первое, что он понял из чужих уст: — Хватайся, блять, придурок! И в тот же миг что-то щёлкнуло внутри. Лу пришёл в себя. Правая рука, всё это время бессильно болтавшаяся вниз, рванулась вверх и вцепилась в руку Мариуса. И тот, не теряя ни секунды, напрягся, будто в нём открылся резерв сил, которым он сам не доверял. Сквозь скрежет зубов, с надрывом, с рывком — они вдвоём снова вытянули Лу на крышу. Тот наваливается на крышу, как утонувший выброшенный на берег. Бетон ударил в грудную клетку холодом и пылью. Лу сдавленно застонал, но не из боли — из облегчения. Он жив. Он лежит на спине, вглядываясь в тусклое небо, дрожащими пальцами шаря по земле, как будто проверяя, на месте ли всё. Мариус тоже лежал. Плечи у него подрагивали, глаза были закрыты. Они оба молча дышали — в унисон, как после бега. Только это был не бег. Это было — на грани. Прошло несколько секунд, прежде чем Лу сел. Он сделал это инстинктивно, будто нужно было сесть, чтобы снова почувствовать себя человеком. Ветер трепал волосы, а тело всё ещё покачивалось изнутри, будто из него вытащили все кости. И всё же — он поднялся. Мариус заметил это и вскочил, резко, как будто ему под кожу вонзили ток. Его взгляд стал острым, будто лезвие, он уже шагал ближе, будто боялся, что Лу снова сорвётся. Лу замечает это. Замечает его позу, эту паническую стойку, настороженность. И чуть поднимает руки, показывая, что всё спокойно. Медленно, почти лениво говорит: — Расслабься. Я не собираюсь. Мариус чуть отступает. Напряжение не спадает, но он не двигается дальше. Только глаза не отводит. Губы сжаты, лицо как маска. Проходит тишина. Слишком долгая. Потом Мариус, стиснув зубы, кидает злое: — Ну и какого хуя? Лу медленно поворачивает голову. Смотрит на него. Долго. Потом просто качает головой, как будто у него нет ни сил, ни слов, чтобы начать объяснять. Мариус делает шаг вперёд. — Нет уж, блять, так не делается! — голос снова повышается. — Я тебя еле вытащил, я хочу знать- — Я тебе звонил. — перебивает Лу. В голосе — усталость, как гравий. Ни слёз, ни крика. Просто правда, простреливающая в воздухе. Мариус замолкает. Лицо сжимается. Но Лу уже начал говорить, и теперь не может остановиться. — Все выходные, начиная с пятницы. Я тебе звонил. И ты ни разу. Ни разу не взял трубку. — голос Лу был спокойным, но отточенным, как лезвие. — Я буквально выживал. Мне было так плохо. Я приходил к тебе — ты и дверь не открывал. Пауза. — Ты был мне так нужен. Лу отступает на шаг, взгляд всё ещё острый. Брюнет не двигался. Только слушал. — А сейчас тебе так резко стало не похуй и ты у меня спрашиваешь: "Какого хуя?"? Мариус не отвечал. Лицо было затенено, дыхание — ровное, почти медленное. — Я не специально прыгнул, ясно? Я споткнулся. Пауза. — А то, что ты успел — чудо. Но даже если бы я и прыгнул — какая тебе нахуй разница? Думаешь, я был бы здесь, если бы не ты? Лицо Мариуса оставалось каменным, только брови сдвинулись. Он хмурился. — Хорош из себя жертву строить. — тихо, но чётко сказал он. — Сам ведь постоянно возвращаешься. Так что это не полностью только моя вина. — Нет, твоя. — перебивает Лу, почти шепчет, но в голосе — нож. Он подошёл ближе, в упор. — Полностью. Только твоя. Не смей винить меня в своей ошибке. Мариус молчит. Долго. Глаза опускаются. Зубы стиснуты. Щека дёргается. Потом он медленно выдыхает, и говорит: — Хорошо. Я виноват. Я знаю. Он провёл рукой по затылку, не глядя на Лу. — Если бы я тогда не оплошал с напитками, возможно, тебя бы здесь не было. — Точно не было бы. — снова перебил Лу. Слова прозвучали резко, как удар. Мариус сжал зубы, снова отстранился. Губы чуть дрожали. Он молчал. Долго. Лу смотрит на него ещё пару секунд. Потом поворачивается, будто всё — сказано. Слова — закончились. Он делает первый шаг. — Была бы моя воля, я повернул бы время вспять и умолял бы Джилла не звать никакого парня по имени Лу. Слова падают в спину Лу, как камни, как ледяные глыбы, обрушившиеся внезапно и беспощадно. Он не двигается. Лишь замирает. Стоит, как вкопанный, будто эти слова зацепили где-то глубоко под ребрами, в том самом месте, где всегда щемит после бессонной ночи и чужого предательства. Тишина. Мариус не торопится продолжать, будто на секунду пожалел, будто подумал, что сказал лишнего, но потом выдыхает и идёт дальше, тише, глуше. — С того дня я чувствую ответственность за тебя, поэтому и оказываюсь с тобой иногда в одном месте. Иногда случайно. Иногда нарочно. У Лу дергается бровь. Голос Мариуса звучит непривычно: он дрожит. Будто у него заплетается язык, будто говорит не он, а кто-то другой — испуганный и откровенный, как ребёнок, который только что разбил любимую мамину вазу. — Я часто нарочно бешу тебя, чтобы проверить, насколько сильно ты ненавидишь меня. Ведь если ты в один день перестанешь,— Мариус сглатывает, — я возненавижу себя сам. И тогда — сорвусь уже я. Лу медленно поворачивает голову, сначала только одним взглядом краем глаза, потом всем лицом. Повернулся, будто инстинктивно. Потому что такие слова просто невозможно игнорировать. Он молчит. Просто смотрит на Мариуса. Долго. В глазах — не злость и не гнев. Больше похоже на непонимание, граничащее с чем-то хрупким и почти сломанным. Мариус стоит, как будто застыл. Его руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Внутри него всё кипит — вина, страх, злость на себя и на весь этот мир, который почему-то так и не дал ему шанса не облажаться с кем-то важным. Он думает о том, сколько раз продавал таблетки, порошки, капсулы тем, кто уже был пустым. Тем, кто сам шёл к своей яме. Им и помогать не хотелось. Все они были, как разбитые игрушки — внутри уже сгнившие, только оболочка ещё шевелилась. Но Лу был цельный. Он был. До того дня. И именно он — Мариус — его и начал гнить. Не наркотики. Не школа. Не мама, не отчим, не системы. Он. — Но спасибо, — продолжает Мариус после долгой паузы, — твоей ненависти, пока хватает на нас двоих. Голос едва слышен. Слабая попытка вбросить что-то острое, лёгкое, чтобы вырвать их из слишком личного. Лу поднимает бровь, чуть щурится, не зная, хмыкнуть ему или заехать тому в челюсть. Выбирает первое. Но внезапно — шаг. Уверенный, прямой. Мариус приближается, как хищник, и Лу в ту же секунду отшатывается, резко пятится назад. Ещё шаг. И вдруг — бетон в спину. Глухой, холодный. Он уперся в стену, отрезан от выхода, но почему-то не в панике. Он в напряжении, да. Мариус — прямо перед ним, между ними — только сантиметры. Их взгляды встречаются. Ни один не отводит глаз. И вдруг — лоб Мариуса ложится на плечо Лу. Просто так. Без предупреждения. Мариус не обнимает, не прижимается. Просто лоб на плечо. Тепло. Пульс в висок. — Прости. Мне правда жаль. Лу замирает. Как вбитый в землю гвоздь. Он слышал от Мариуса это и раньше, но сейчас всё иначе. Без понтов, без оправданий. Без фальши. И почему-то внутри — тепло. Очень тихое, очень противное. Оно, конечно, не разгорается костром, но всё же оно есть. Он не реагирует. Просто говорит: — Я хорошо слышу, так близко подходить было необязательно. Мариус тихо, коротко смеётся, отстраняется. Лу слышит, как он выдыхает и задирает голову, уставившись в небо. И в этот момент — капля. Одна. Потом вторая. Дождь. Он тянет за собой небо, будто всё серое в мире решило наконец упасть вниз. Лу вздрагивает. Он тоже чувствует. Прямо сквозь ткань футболки. Они оба стремительно мокнут. И не договариваясь, просто одновременно, без слов, бросают взгляд по сторонам, поднимают воротники и убегают с крыши, стараясь укрыться от всё нарастающего ливня.

***

Через какое-то время, уже промокшие до нитки, с залипающей к телу одеждой, они находят заброшенную стройку — пустой бетонный скелет будущего дома, серый и жутко сырой. Внутри — гулко и холодно, но хотя бы без дождя. Они заходят внутрь. Лу смахивает воду с волос, фыркает, смотрит на свои руки, на руки Мариуса. После поднимает взгляд и видит полотно на недостроенной крыше, которое закрывает какую-то дырень, наполняясь водой. Как-то слишком тонко, слишком слабо, будто в любой момент порвётся. — Пиздец, у меня даже трусы промокли насквозь. — Мариус морщится, озирается, кидает в сторону какой-то железный прут, что валялся у входа. — Поздравляю, теперь у нас ещё и пневмония на двоих. — Лу фыркает, но в голосе нет злости. Они садятся на пол, спиной к стене. Где-то наверху льёт дождь, барабанит по обшивке, будто по крышке гроба. Но здесь, в этом бетонном склепе, впервые спокойно. За сегодня. Ни один из них не знает, как долго так просидит. Может, минуту. Может, полчаса. Но впервые за долгое время — тишина не режет слух. Они просто сидят. Молча. Вместе. Дождь по-прежнему стекал с неба безжалостными холодными нитями, как будто мир сам хотел вымыть из воздуха всё лишнее, но не успевал — слишком много грязи, слишком много накопленного. Внутри бетонного каркаса новостройки, среди пустоты и эха капель, Лу сидел, чуть согнувшись, спиной к стене, и дрожал. Он не мог остановиться — всё тело подрагивало мелкой дрожью, словно внутри него сломалась какая-то пружина. Он зябко повёл плечами и провёл ладонью по затылку, зачесывая назад влажные пряди волос. Пальцы скользили по коже головы, будто он пытался стереть самого себя — все мысли, напряжение, остатки страха от того, что едва не сорвался с крыши. Его дыхание выходило порывами, короткими и сбивчивыми, а глаза оставались полуприкрыты. Мариус смотрел на него молча. И в этой тишине — только дождь и шум крови в ушах. Он встал и отошёл чуть вглубь бетонной коробки, отряхивая мокрую футболку, но всё равно продолжал краем глаза следить за Лу. Чуть нахмурившись, Мариус будто вспомнил что-то важное и вдруг полез в карман джинсов. Пальцы, прохладные и быстрые, нащупали знакомый пластиковый свёрток. Он вытянул его, немного помедлил, а потом — без слов — кинул Лу прямо на грудь. Тот поймал пакетик почти рефлекторно, даже не посмотрев сначала. Только спустя пару секунд прищурился, узнал знакомую форму, и его пальцы — напряжённые, дрожащие — раскрыли плёнку, будто развязывали спасательный парашют. Лу не сказал ни слова, просто достал одну таблетку, бросил её в рот, не жуя, а потом раскусил резко, с хрустом, словно пытаясь таким образом быстрее заставить яд действовать. Он закрыл глаза, уткнувшись затылком в холодную стену, и, наконец, сделал первый ровный вдох за последние часы. Минуты прошли. Дыхание стало ровнее. Сначала он почувствовал, как перестаёт сжимать зубы. Потом — как возвращаются пальцы, как будто к нему вернулась собственная кожа. Боль в груди отступила, руки больше не тряслись. И вдруг всё стало чуть-чуть теплее. Или, может, это просто притупился ужас. — Спасибо, — выдохнул Лу, не открывая глаз. Голос его звучал глухо, немного сдавленно, но в нём впервые за долгое время не было злости. Только тишина и остатки усталости. Он медленно повернул голову в сторону Мариуса. — Я позже отдам деньги. Тот не ответил. Даже не кивнул. Просто смотрел. Как будто всё, что Лу сейчас сказал, — это было вообще не главное. Придя в себя, блондин достал свой телефон и отправил несколько сообщений маме, дабы та не волновалась сильно, мол "он у друга засиделся, в итоге пошёл дождь и он решил остаться у него, так как по прогнозам, дождь будет идти почти всю ночь.", та ответила пости моментально — значит уже дома, ждала его. Она поругалась конечно, спросила, что за друг и обещала, что Лу прилетит, когда он вернётся. Но Лу не думал об этом, главное, что он оповестил её и теперь осталось только найти ночлег на сегодня. Но видя перед собой брюнета, который живёт один и совсем недалеко отсюда — искать пришлось недолго. Мариус продолжал стоять, прислонившись к бетонной колонне, всё ещё чувствуя, как прохлада стены сочится сквозь ткань мокрой футболки. Он смотрел на Лу — слишком долго, чересчур внимательно, и будто сам не замечал, как взгляд цепляется за каждую линию, за изгиб ключиц, за то, как Лу трёт шею, будто пытается стереть с себя следы страха и зависимости. А потом — как вспышка — перед глазами всплыл сон. Один из тех, которые он сам себе запретил вспоминать. Тот, где Лу был рядом. Слишком близко. Где он говорил какие-то вещи, что до сих пор отзывались эхом в груди, оставляя ощущение чего-то слишком настоящего. Мариус дёрнул головой, будто хотел стряхнуть образы. Сурово нахмурился, быстро потер ладонями глаза, будто мог стереть с век саму память, как меловую пыль с доски. И тяжело, глухо выдохнул. Он не любил чувствовать слабость. А сны, эти сны, оставляли его абсолютно беззащитным перед собой. Он провёл пальцами по лицу, устало запрокидывая голову к бетонному потолку, и на секунду закрыл глаза. А когда открыл — дёрнулся. Перед ним, в полуметре, молча стоял Лу. Бледный, в тени, с влажными прядями, прилипшими ко лбу, и странным выражением лица — почти зловещим спокойствием. И как он только успел так бесшумно подойти? — Блять, напугал… — едва слышно выдохнул Мариус, горло чуть сдавило, голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Ещё хочешь что-то мне сказать? — раздался спокойный, но напряжённый голос Лу. Он смотрел пристально, слишком пристально. Глаза были чуть прищурены, но не от недоверия, нет — скорее, от внимательности. Словно он видел внутри, за глазами, вглубь черепа. Мариус нахмурился, сбитый с толку. — Что? — Ты выглядишь так, будто хочешь мне что-то сказать, — не моргая, повторил Лу. Говорил почти шёпотом, но в этом шёпоте не было мягкости. Он звучал как упрёк или как вызов. Его зрачки стали немного большими, как у кошки, но в них не было охоты — только изучающее, требовательное молчание. Мариус сглотнул. Ему показалось, что Лу действительно смотрит сквозь него. Сквозь кожу, через ребра, прямо в сердце — и в голову тоже. Как будто знал всё. Или как минимум подозревал больше, чем должен. Это было неприятно. Мариус отвёл взгляд и качнул головой, словно машинально, не глядя на Лу. — Тебе кажется. Но Лу будто и не слышал. Или решил не обращать внимания. — Если есть что сказать, лучше скажи сейчас. Пока в нас остался ещё осадок после разговора. — Повторяю, — Мариус поднял голову и смотрел теперь в упор, с нажимом, — тебе кажется. Глаза в глаза. Ни один не отводит взгляд. И в этой бетонной тишине, среди мокрых стен и капель, между ними будто что-то зазвенело. Не как стекло, не как металл. Как напряжённая струна — тонкая и опасная, натянутая до предела. Пауза затянулась. Не просто на доли секунды — она потянулась, словно чёрная лента, перекрывая воздух между ними. Ни шагов, ни слов. Только стук дождя по бетонной плите, ровный и ритмичный, будто сердце, которое работает за двоих. Мариус смотрел. Смотрел слишком долго, слишком пристально, и знал, что Лу это чувствует. Но уже не мог остановиться. Зрачки Лу были расширены, как после сигнала тревоги или после дозы — тяжело сказать. Чужие глаза блестели под дождём, синие, но с подводным оттенком чего-то почти болезненного. Застывшего. Чего-то, от чего хотелось отвернуться — но он не мог. В горле пересохло. Или, наоборот. Мариус сглотнул. Взгляд его соскользнул — случайно ли? — ниже. Ниже, туда, где мокрые губы Лу чуть дрогнули, будто в еле заметной полуулыбке или в затаённой насмешке, а может, просто от холода. Эти губы он уже видел. Видел, как они шевелятся в темноте, как что-то шепчут, как почти произносят его имя — во снах. В тех, от которых он просыпался в липкой тишине, с головой, забитой стыдом и отрицанием. — Спасибо. — раздался тихий, глухой голос Лу, почти шёпот, но он полоснул по нервам, как холодной ложкой по горячей коже. — Что спас меня сегодня. Мариус качнул головой. Неуверенно. Механически. Как будто пробовал, как это — не говорить. И прежде, чем успел что-либо обдумать, он сделал шаг. Точнее, полшага. И ещё одно движение — вперёд, чуть наискосок. И прежде чем разум успел вернуться в тело, его губы уже прижались к губам Лу. Влажным, холодным, на вкус — как осень, как пыль и дождь. Это длилось секунду. Может две. И Мариус вдруг пришёл в себя. Словно его выдернуло током, он резко отстранился, споткнулся взглядом, закашлялся — громко, почти театрально, как будто хотел перекричать случившееся, заглушить, стереть. — Да не за что, — бросил он быстро, сбивчиво. — Чудо, что я успел, да? Он воровато провёл рукой по волосам, будто дождь был виноват. Или ветер. Или тени. Или вообще кто угодно, кроме него самого. Но Лу всё ещё стоял молча. И губы у него всё ещё блестели. В глазах — удивление, но не паника. Только странная тишина. Опасная. Подозрительно затянувшаяся. Мариус стоял, как под прицелом. Он ожидал всего. Удара в челюсть, плевка в лицо, раздражённого окрика. Он знал Лу — знал, насколько тот остро реагирует на вторжение, особенно на такое. Уже был готов отшатнуться, прикрыться, отреагировать на любой эмоциональный всплеск, но тишина. Густая, давящая, как будто мир затаил дыхание. Мариус чуть повернул голову, но взгляда не поднял. Он чувствовал, как блондин стоит совсем рядом — дыхание, тепло, всё было ощутимо. И в какой-то момент — пальцы. Чужие руки легли на его плечи, осторожно, почти несмело, и Мариус вздрогнул. Сердце подпрыгнуло, он сжал зубы, напряжённо ожидая чего угодно. Но вместо удара — мягкое давление. Его медленно поворачивают лицом к себе, и тот, хмурясь, не глядя в глаза, бросает: — Если бить собрался, только не в плечо, ладно? Мариус моргнул. Он ожидал всё — кроме этого. Лу скривил брови и резко выдохнул. — Я не собираюсь бить тебя, еблан. Это прозвучало почти привычно, почти по-дружески, с той характерной раздражённой нотой, с которой Лу общался, когда всё было почти нормально. Когда он не был на грани. Когда вокруг не рушилось всё, как карточный дом. В его голосе нет угрозы. Есть усталость, раздражение, но не гнев. И не отвращение. Мариус поднимает одну бровь, затаённо ожидая какого-нибудь сигнала: отвращения, нервного смеха, чего угодно, что поставит точку. Но сигнала нет. Лу, конечно, выглядит, будто его накормили кислым лимоном вперемешку с разочарованием, но — Мариус видел его позлее. Гораздо позлее. Это почти приемлемо. Сейчас же на лице Лу была не ярость, а скорее растерянность. ...? Что происходит? Опять сон? Не может быть. Ненадолго они оба просто стояли. Ветер тянул за мокрые края одежды, дождь шептал свои ритмы где-то на заднем плане, под ногами мокрый бетон хлюпал в кроссовках. И вдруг Лу, глядя куда-то вбок, не глядя на Мариуса, тихо сказал: — Тут больше никого нет. Мариус вздёрнул подбородок, недоумённо хмурясь. Он не понял сразу, уж только потом. И фыркнул. — Ты не хочешь меня целовать. Это прозвучало без вызова. Просто как сухая, грубая констатация факта. Словно он заранее подготовился к отказу и решил озвучить его первым. Но Лу молчал. Слишком долго. Мариус перевёл взгляд на улицу. На мокрый асфальт. На капли на бетонных стенах. Он не хотел видеть, как Лу сейчас на него смотрит. Не вынес бы, если бы в этом взгляде была жалость. Поэтому он просто, тихо, почти буднично, добавил: — Я не педик. Снова тишина. И снова ни согласия, ни отказа. Лу только поднял на него взгляд. Странный — сосредоточенный, тяжёлый, будто через него можно было проломиться вглубь. И хрипло бросил, будто в шутку. — Клянись. Мариус не ответил, закатив глаза. Только шагнул ближе. Очень медленно. Почти незаметно. И, не отрывая взгляда, наклонился, до самой границы дыхания, и прошептал, касаясь губами уголка чужого рта. — Только не думай. И тогда — их губы вновь сошлись. Без вспышек. Без фейерверков под кожей или бабочек в желудке. Без киновечной магии. Просто два мокрых, уставших тела, два параллельных одиночества, которые нашли друг друга в ветре, в бетонной клетке, в этой чёртовой недостроенной коробке, где не было ни свидетелей, ни будущего. Просто холодный дождь, от которого можно было спрятаться только вот так: ближе, тише, ещё ближе. Потому что сейчас, им обоим было холодно и чужое тепло — хоть на секунду — оказалось самым реальным, что у них было.