Абстиненция

Лу редко бывал у Мариуса. Единичные визиты — не более чем деловые. Пару раз — за дозой. Ещё один — тот день после того, как Джилла забрали в участок. Тогда воздух между ними был натянут, как струна, и каждый звук напоминал о провале, о том, что всё пошло не так, как должно было. Мариус держался отстранённо, Лу — злее обычного. Но тогда была злость с привкусом паники. Тогда было иначе. Сейчас он снова был здесь. Поздно ночью. Мокрый до костей, футболка прилипла к спине, как вторая кожа, а волосы слиплись в тонкие светлые пряди, вечно падающие на лоб, несмотря на попытки зачесать их назад. Они оба ещё не вытирались и не переоделись. Мариус открыл дверь, пропуская его внутрь, и тот прошёл без слов, будто в этом доме был не впервые, как "гость". Хотя на деле — почти ничего тут не знал. Квартира казалась слишком тихой. Не пустой — тихой, как будто притворялась. Стены, окрашенные в серые и болотные тона, впитывали звуки, как губка. Тонкий запах горелого и плесени в ванной, открытая форточка где-то в конце комнаты, и глухое, тяжёлое дыхание пространства, которое давно не знало порядка. Лу поднял руку и щёлкнул выключателем в гостиной. Щёлк. Ничего. Щёлк. Снова ничего. Свет не включался. Видимо, из-за дождя вырубило электричество во всём здании. Где-то в глубине квартиры щёлкнул холодильник, уходя в спящий режим. Тишина стала ещё гуще, будто дом дышал с ними в унисон. И в этой темноте — только окна. Небольшие, с разводами от капель, улавливали тусклый лунный свет. Улица внизу освещалась жёлтыми фонарями, и этот свет, рассеиваясь сквозь пыльное стекло, ложился на пол и стены кривыми тенями. Он был не тёплый и не уютный. Холодный свет правды. В этом освещении всё выглядело обнажённо, честно, почти болезненно. Тени на лицах казались глубже, чем были. Мебель — более обветшалой. Пустые банки под столом и кофейные круги на столешнице вдруг обретали тревожное значение. Они стояли. Молча. Без резких движений. Лу словно впитывал атмосферу: пропитанную дождём одежду, сырость в воздухе, запах тряпок, которыми здесь, похоже, никто не пользовался. Комната будто застыла — ни одного часового тиканья, ни гула телевизора, ни вибраций от телефона. Только снаружи, за окном, мелькали редкие машины, и в их отражениях — короткие вспышки света, что на мгновение оживляли глухие стены. Лу прошёл дальше, не торопясь, скользя пальцами по стене — на ощупь. Под подушечками чувствовалась фактура штукатурки, кое-где облупившейся. Прошёл мимо полупустой книжной полки, на которой стояли не столько книги, сколько всякий хлам: зажигалки, старые открытки, поломанные наушники, чьи-то фотографии, перекошенные от влаги. Он остановился. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая усталость и тень под глазами. Волосы, всё ещё влажные, свисали по бокам, липли к вискам. Его дыхание было медленным, ровным, но внутри него что-то кипело. Что-то хрупкое. Он не смотрел. И Мариус тоже. В этом молчании не было неловкости. Было ожидание. И оно всё нарастало. В квартире по-прежнему царила темнота, мягко подсвеченная только отблесками уличных фонарей и бледным серебром луны. Тишина казалась вязкой, она тянулась между ними, как мокрая ткань, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть по-настоящему. Лу стоял посреди гостиной, промокший насквозь, с опущенными плечами, пока с его волос медленно стекала вода, впитываясь в ковёр под ногами. — Я принесу сухую одежду, — первым сказал Мариус, не глядя на Лу, голос у него был хрипловатый, чуть глуше обычного, будто застрял где-то между горлом и мокрой от сырости футболкой. Лу не ответил. Только слегка кивнул — и то в сторону, почти незаметно. В темноте это движение могло бы сойти за отражение света или еле уловимую тень. Мариус исчез, оставив его одного в гостиной. Комната теперь дышала без хозяина. Лу огляделся — в этом свете, в этой тишине, всё казалось ненастоящим, как в заброшенном доме на краю города. Тени от дождевых разводов на стекле ложились на мебель странными узорами. Где-то в углу стоял пустой стакан, в нём высохшая лимонная долька прилипла к стеклу, будто старая память. Под ногами — вытертый ковёр, почти без ворса, а рядом валялась одинокая кроссовка. Обстановка говорила о жизни, но эта жизнь будто отдалилась отсюда. Ушла. Затихла. На стене — обрывки афиш, пожелтевшие, оборванные, как будто хозяин квартиры забыл, зачем вообще их повесил. Музыкальный постер с порванным краем, под ним — тёмное пятно, возможно от сигаретного ожога. Книжная полка была теперь ближе — и Лу различил среди барахла детскую машинку без колёс. Что она тут делала — казалось загадкой, на которую никто не собирался давать ответ. Лу вздохнул и подошёл к окну, облокотившись на подоконник. С улицы доносились звуки мокрых шин и отдалённый лай. Сухой треск веток. Тело зябко подёргивало, одежда прилипала, и казалось, что холод пробирается прямо в грудную клетку. Через несколько минут — тяжёлые шаги. Вернулся Мариус. Он был уже в сухой тёмной футболке, светлые штаны сползали чуть ниже пупка, на плече висело полотенце — только что сушил волосы. Лицо его в мягком свете казалось спокойнее, чем обычно. Он не говорил, просто подошёл ближе и протянул Лу аккуратно сложенную одежду и запасное полотенце. Лу молча взял. Кивнул — в знак благодарности, но вряд ли Мариус это заметил. Темнота глотала мелочи. Он снял мокрую футболку, бросил её на край дивана, затем — джинсы, под которыми скрывались холодные мурашки на коже. Волосы прилипли к шее. Он вытерся на скорую руку, потом переоделся. Действовал сдержанно, почти механически, будто всё это не имело никакого значения, будто тело — просто обёртка и её смена не должна вызывать эмоций. Когда он закончил, Мариус уже сидел на диване, раскинувшись, откинув голову назад, прикрыв глаза. Луна рисовала на его шее и ключице тени, подчёркивала углы, делала его лицо будто взрослее, чем в школе. Лу сел на другом конце дивана, как можно дальше, но пространство между ними всё равно было плотным. Некоторое время они просто сидели. Ни один не говорил. Просто слушали, как дождь барабанит по стеклу, как скрипят трубы в доме, как где-то хлопает дверь, захлопнутая сквозняком. — Где мне спать? — наконец нарушил тишину Лу, глядя не на Мариуса, а куда-то в сторону окон. — На полу, — безразлично бросил Мариус. — Больше негде? — Ты ожидал, что у меня будет кровать? — хмыкнул тот, приоткрыв один глаз. — У меня только диван. И больное плечо. Так что диван — мой. Ответ не вызвал эмоций. Лу просто замолчал. Видимо, принял как есть. Ему бы стоило возмутиться — но что-то в этом пространстве, в этой тишине, делало даже раздражение бессмысленным. Прошло ещё пару минут. — А что с ним? — бросил Лу, не глядя на собеседника. — А? — Мариус приподнялся. — С кем? — С плечом, долбаёб, — пояснил Лу. Наступила короткая пауза. Мариус приоткрыл глаза, долго смотрел в потолок, а потом, вздохнув, выпрямился и повернул голову в сторону блондина. — Хочешь посмотреть? Лу фыркнул. Смотрел куда-то в сторону. Потом всё же повернул голову. — И что я там увижу? Но через несколько минут он уже сидел намного ближе. В одной руке — телефон, включён фонарик. Он держал его чуть наклонённым, чтобы свет не бил Мариусу в глаза. Их лица теперь освещались снизу, как будто в старом кино. Брюнет стянул футболку с одного плеча, не полностью. Просто оголил зону раны. Кожа была туго стянута. Фиолетово-синяя гематома, красивая в своей грубости, начиналась чуть ниже ключицы и уходила за лопатку. Шрам уже не такой свежий, розово-красный, с коркой в центре и синяком по краям. Видно — ножевой порез. Лу наклонился, почти вплотную. Свет падал прямо на повреждение. Он молчал, долго. Потом пальцем — еле-еле — провёл по краю, не прикасаясь к самой ране. — Откуда? — наконец спросил Лу. — Те же пацаны, что и с Джиллом постарались. И с Самбой. Мариус сглотнул. — Если они хотят отомстить тебе, — Лу всё ещё не отводил взгляда, — почему просто не подкараулят у подъезда? Мариус пожал плечами, после начал натягивать футболку обратно. — Они конченные, блонди. Им надо обязательно довести, помучить, а затем только прикончить. Фетиш у них такой. Лу ничего не ответил. Тишина, как водится, снова повисла между ними. Она была чем-то вроде ожидания, настороженного и тревожного, как в тот момент, когда ты уже знаешь, что лёд тонкий, но продолжаешь идти. Лунный свет, скользящий по щеке Лу, очерчивал его скулы, подсвечивал капельки воды, что ещё не высохли у висков. Он вдруг медленно повернулся, опёр локоть о колено, глядя прямо на Мариуса. Тот едва заметно вздрогнул от перемены в атмосфере и позе, но не подал виду. Просто продолжал сидеть, будто отдыхая, будто это обычный разговор, как любой другой. — Ну и нахуя ты меня поцеловал? — спокойно, почти с ленцой, выдал Лу. Вопрос упал между ними, как камень в озеро — расплескал круги, нарушил отражение. Мариус приподнял бровь и чуть приоткрыл рот — не в театральном изумлении, а в честной растерянности. — Чё? Ты же сам потом полез, — выпалил он на автомате, защищаясь, как от пощёчины. Лу прищурился, коротко и резко, не отводя взгляда. — Инициатором то был не я и у тебя был выбор. На меня ответственность перекинуть хочешь? Звучишь сейчас, как мужлан последний. Мариус попытался что-то вставить, начал приоткрывать рот, но Лу уже говорил дальше, без пауз, с нарастающей отстранённой ехидцей. — Как тебя Сюзанна терпит, серьёзно. Ей то ты чё скажешь? Тон у него был почти ленивым, как будто он просто тянул кота за хвост, но глаза при этом были ледяные — пристальные, читающие. Мариус будто на секунду оступился в темноте. Его лицо заметно изменилось: брови сдвинулись, рот плотно сжался. Он отвёл взгляд и глухо сказал: — Ничего, — коротко бросил он. — Расстались мы. Лу моргнул, выпрямился. — И давно? — Недели три, наверное, — отозвался Мариус устало, будто выдохнул пыльную правду, что копилась под грудной клеткой. Молчание на пару секунд, а потом Лу, чуть медленнее, но с интересом выдал: — Ты хоть любил её, а? Вопрос повис в комнате, как запах гари после пожара. Мариус вскинулся, нахмурился, резко, будто в него воткнули иглу. — Что за тупой вопрос? — голос его был грубым, режущим, как наждак по стеклу. Лу не ответил. Он ждал этого. Иногда ему казалось, что вся эта их пара с Сюзанной — только ради статуса. Ради того, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Он видел, как Мариус смотрит на неё, и как смотрел на других. Лу не верил в эту пару. Но теперь, увидев, как у того дёрнулся висок, как будто от удара, он понял — всё было настоящим. Просто по-своему. Некоторое время они просто сидели. У каждого свои мысли, свои дыры внутри, которые никто не собирался латать. А потом Лу, уже не смотря на Мариуса, выдал: — Помнишь, как влюбился? Мариус выдохнул, долго, как перед прыжком в воду, и ответил хрипло, почти отстранённо. — Нет. Помню, что мне было одиноко, а она оказалась рядом. Лу кивнул — не как согласие, а как принятие. Его губы дёрнулись, будто он хотел сказать что-то ещё, но не был уверен, стоит ли. Всё же он спросил: — И чего расстались тогда? Уже не одиноко? Мариус откинул голову на подлокотник и закрыл глаза. В голосе его не было ни гнева, ни бравады — только усталость. — Тебя не касается. Лу не стал настаивать. Просто замолчал. Сегодня они впервые разговаривали так открыто. Словно кто-то снял занавес и впустил реальный свет в их кукольный театр. Оба не были уверены, к лучшему ли это. Но молчание между ними уже не было прежним. Оно не давило — оно собиралось. Как тишина перед тем, как начнёт играть музыка.

***

Утро пришло не с солнцем, а с серым рассеянным светом, пробравшимся в квартиру сквозь жалюзи и мутное оконное стекло, всё ещё покрытое следами вчерашнего дождя. Комната была тиха, будто бы выдохлась за ночь, в ней витал запах пыли, подсохшей одежды и чего-то неуловимого, ночного, почти тревожного. Лу проснулся первым. Спал он на полу, на тонком покрывале, свернувшись как кошка, почти не шевелясь за всю ночь. Шея затекла, но он не жаловался — был привычен к дискомфорту. Едва завибрировал телефон на столе, он сел, не дожидаясь второго сигнала. Потянулся, выключил будильник и встал. Комнату наполнило шорохом шагов и лёгким скрипом пола. Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой, моргнул, смотря на своё отражение — слипшиеся от сна ресницы, вмятина на щеке от подушки, голубые глаза, будто за ночь стали на полтона светлее. Выпил воду из-под крана, задержал дыхание, выдохнул, будто сбрасывая остатки сна. Вернулся обратно, нашёл свои вещи, вчерашние, но уже сухие — натянул на себя, поправил футболку, застегнул ширинку, потом нашёл расчёску — пару минут перед мутным зеркалом в коридоре, и всё: прежний Лу снова здесь. Причёсанный, собранный, как будто прошёл реставрацию. И с таблетками в желудке — как будто подзарядился от розетки. Он обернулся, взглядом пробежался по дивану. Мариус всё ещё спал, развалившись как попало, одной рукой прикрыв глаза, а вторая соскользнула за край подушки. Дыхание глубокое, волосы взлохмачены, губы приоткрыты. Он выглядел беззащитно на фоне его хуёвой квартиры. Лу смотрел на него пару секунд, в которых проскользнула почти жалость. Он подошёл ближе, собираясь дёрнуть его за плечо, дабы разбудить — но вовремя вспомнил. Рана. Спустя секунду, он опустил руку, развернул ладонь и с лёгким хлопком — по лбу. Мариус поморщился, что-то невнятное пробормотал, а Лу хрипловато, но с холодной ясностью произнёс: — Вставай. Собирайся в школу. Мариус издал долгий стон, потянулся и прикрыл лицо ладонью. — Ты издеваешься… — пробурчал он. — Я думал, ты хотя бы с утра выключаешь эту свою функцию "староста". — Нет. — ответил Лу, коротко и жёстко. — Учителя меня потом дрочить будут. "Вы же рядом живёте, Лу, почему он опять не пришёл? Почему ты не проверяешь его? Это так сложно?" — Не хочу их замечания слушать с утра. Мариус нехотя приподнялся на локтях, потирая лицо ладонями. Глаза сонные, волосы в полный хаос. Он оглядел Лу и резко прищурился, как будто тот ослепил его. Блондин стоял у окна, причёсанный, собранный, в почти идеально сидящей одежде. Глаза ясные, губы чуть поджаты, и даже осанка какая-то безупречно ровная. Будто Лу всю ночь не на полу спал, а в вакууме заряжался. Ожил, сука. Мариус вздохнул — громко, с недоверием. Лу выглядел крипово. Не то чтобы некрасиво. Скорее — ненормально красиво. Гладкий, ухоженный, без единой трещины. Как рекламный манекен на витрине. И всё это выглядело странно. Почти неестественно. Честно сказать, Мариусу нравился Лу в разобранном виде больше. Когда у него на лице потёки от дождя и под глазами синяки, когда его волосы как воронье гнездо, и голос срывается на злость. Когда он трясёт руками и не контролирует дыхание. Там было что-то настоящее. Тёплое, живое, уязвимое. Сейчас же Лу выглядел как восковая копия себя. Смазливый. И криповый, до мурашек. Хотя, если судить по количеству валентинок, которые он получил от девчонок в школе на 14 февраля, так считал только Мариус. Хозяин квартиры тяжело сел, потирая лицо. — Хорошо выглядишь, блондинка, — буркнул он с сарказмом. Лу приподнял брови, но ничего не ответил. Только кивнул в сторону ванны. — У тебя двадцать минут. Потом я выхожу, с тобой или без. И развернулся, чтобы проверить, положил ли вчера в рюкзак тетрадь по биологии.

***

Затянутое утро растворилось в гулких коридорах школы, пропахших кофе из учительской, пылью, чужими духами и потными кроссовками. День закрутился с той самой секунды, как они вошли в здание, будто их просто втянуло внутрь — без права выйти до последнего звонка. 08:23. Школа. Холодный вестибюль. У входа Лу сразу выпрямился, словно кнопку включили. Он шёл уверенно, чеканя шаг, с рюкзаком на одном плече. Мариус — позади, сутулый, в мятой футболке, с влажными от умывания волосами, которые он не удосужился причесать. Он шёл будто по приговору. — Только улыбаться не забываем, — съязвил он Лу под нос. — Завали, — ответил тот, даже не обернувшись. 08:31. Класс. Урок литературы. Лу сел на своё обычное место у окна. За партой — всё, как он любит: ровно, чисто, тетрадь под углом, ручка параллельно. Словно весь мир подчинён симметрии. Мариус плюхнулся в конец класса, к батарее, положив ноги на стул перед собой. Учительница — молодая, амбициозная, вечно в попытке понравиться детям — сделала ему замечание, он промычал что-то про "спина болит". Лу бросил на него строгий взгляд, Мариус зевнул в ответ, демонстративно открыв рот. Его вообще не волновала литература. Лу же ловил каждое слово. Он поднимал руку, вёл записи с педантичной точностью, задавал вопросы. Никто не знал, что внутри он сражался с безразличием, как с хищником в темноте. Иногда он чувствовал взгляд Мариуса на затылке. Пронзительный, тяжёлый. Тот всегда смотрел, когда думал, что Лу не видит. 09:45. Коридор между уроками. Уставшие ученики вывалились в коридор, как стадо. Кто-то ел закуски, кто-то грыз карандаш, кто-то жаловался на контрольную по математике. Лу и Мариус шли рядом, не говоря ни слова. Казалось, они просто случайно оказались рядом — никто бы не догадался, что эти двое провели вместе ночь в одной квартире не как друзья. Но между ними было странное напряжение, как между людьми, которые видели друг друга с изнанки. — Саар пялиться на нас. Думаешь догадывается, что мы вчера засосались под дождём? — вдруг шёпотом бросил Мариус. Лу фыркнул, не оборачиваясь. Мариус улыбнулся. 10:00. Биология. Учитель, седой и уставший, с внешностью пенсионера в душе тинейджера, начал урок с вопроса по теме. — Кто скажет, какую роль играет префронтальная кора в регуляции импульсивного поведения? Лу поднял руку, но Мариус вдруг наклонился вперёд и выкрикнул: — Контроль над принятием решений. Префронтальная кора регулирует поведение, фильтрует импульсы и помогает оценивать последствия, особенно в социальном контексте. Класс замолчал. Учитель моргнул. — Абсолютно верно... Мариус, не ожидал. Молодец. — Я и сам не ожидал, — пробормотал тот сам себе. Сзади заулыбались его друзья, кто-то показал большой палец. Лу резко повернулся и уставился на него. Мариус уловил взгляд, пожал плечами и хмыкнул. 12:15. Столовая. Они сидели напротив друг друга, по привычке. Лу ел салат из пластикового контейнера, аккуратно, без пятен. Мариус жевал булку, облизав пальцы, а потом вытянул ноги и уставился на потолок. — Думаешь, у нейронов бывают выходные? — спросил он. — Что? — Ну, у тебя же всё расписано до мелочей. Думаешь, в голове так же? Сигналы стоят в пробке, мол, "пятница, всё, я спать". Лу хмыкнул. — В твоей голове, скорее всего, нейроны нюхают дорожки и делятся косяком. — В моей? — голос прозвучал иронично. Лу тут же кинул на него хмурый взгляд. Мариус криво усмехнулся, но потом взгляд его задержался на лице Лу. Сегодня он смотрел чаще обычного. И дольше. А Лу не комментировал. Возможно, просто устал. Возможно, не был против. Ладно, он был против, но разве Мариус послушает? Очевидно, нет. 14:45. Физика. Лаборатория. Лу что-то начертил на доске и вернулся на своё место. Мариус сидел за его спиной, наблюдая. В какой-то момент учитель вышел из класса, и все сразу зашумели. — Слушай, староста, — донёсся голос позади. — У тебя на затылке идеально круглая родинка. Это как, по ГОСТу? Лу не обернулся. — Ты что, хочешь её по линейке замерить? — Не. Просто интересно, может какие-то у тебя стандарты. Например поцелуй под углом девяносто градусов? Или это только если вписывается в таймлайн? Лу всё ещё не обернулся. Мариус улыбался. Он шутил, как всегда. Заигрывал не всерьёз, как всегда. Доёбывался, как всегда. Ничего не изменилось. 16:00. Последний звонок. Толпа потянулась к выходу, уносясь прочь, как вода через слив. Лу и Мариус остались в классе дольше всех. Лу складывал тетради, сортировал, проверял списки. Мариус стоял у окна. — День как день, — бросил он. Лу кивнул. Но оба знали: сегодня было что-то. Осадок. Как после грозы — всё кажется прежним, но воздух стал другим.

***

Лу вошёл в дом, тихо, без лишнего шума. В последнее время он всегда так делал. Привычка, впитавшаяся в кости: ходить по дому, будто по минному полю. Мать, как всегда, задержалась на работе — или решила не возвращаться, если Карл дома. Лу знал: когда эти двое находились рядом, всё слишком быстро превращалось в фарс. И он в этом фарсе — статист, которого никто не приглашал. В прихожей пахло кофе, табаком и скукой. Никаких голосов, только приглушённый скрип половиц и тихий шум телевизора где-то вдалеке. Сегодня ноги несли его медленно, будто бы не домой, а на допрос. Он прошёл на кухню. Холодильник гудел нервно. Из-за дождя, похоже, напряжение скакало — лампа слабо мигала, словно моргала ему в лицо. На столе стояла недопитая кружка. Большая, самодельная из глины. Карлова. Мамин подарок. Лу аккуратно отодвинул её в сторону, не дотрагиваясь. Пошёл в ванную, умылся. Вода была прохладной, лицо — горячим. Он посмотрел в зеркало. Мокрые кончики волос, чуть опухшие глаза. Гостиная. Карл сидел в кресле. Телевизор работал, но он не смотрел. В руках — газета. Кто в 2025 вообще читает газеты? Только он. Старый, костлявый, с лицом, вечно недовольным жизнью, как будто она задолжала ему какие-то особые условия и не вернула. Он поднял взгляд. Медленно. Зрачки у него были светлыми, почти выцветшими, но взгляд всегда колол. Он не говорил "привет". Почти никогда. Он просто оценивал. Замечал. Запоминал. — Где был ночью? — глухо спросил он. Лу пожал плечами, будто это что-то объясняло. — У друга. Мама знает. Карл медленно кивнул, но так, словно на самом деле отметил не это. А то, как Лу двигается. Как стоит. Как у него сегодня волосы не слишком аккуратно уложены. Как он не смотрит в глаза. — У друга, значит, — повторил он, будто слово это было каким-то подозрительным предметом. Лу ничего не ответил. Просто прошёл мимо, направляясь в сторону лестницы. Карл не сводил с него глаз. Лу чувствовал это буквально спиной. — Дома ночевать надо, — бросил отчим, не отрываясь от газеты. Лу сжал кулаки. На секунду, на вдох. Потом разжал. Спокойно поднялся на второй этаж. Закрыв за собой дверь, он скинул рюкзак с плеча и сел на пол у кровати. Его сердце било не в груди — в горле. Он провёл рукой по лицу. Это была не просто усталость. Это было ощущение, что внутри него кто-то забыл выключить крик. Он достал из ящика коробку — старую, картонную, с замятой крышкой. Там — тетради, чеки, записи, которые он вёл, когда ещё пытался анализировать свою жизнь, как пациент в терапии. Он вытащил одну тетрадь, открыл наугад. Там — схемы. Только вместо терминов — имена. Имя Мариуса мелькало там чаще других. Он закрыл тетрадь, положил обратно. Потом встал. Снял футболку. Лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку. В квартире было тихо. Слишком. Как в ловушке, где стены — мягкие, но всё равно сжимаются. А Лу лежал, и единственное, что держало его на месте — таблетки. В комнате царила усталость. Такая, которую не смыть душем и не раздавить кофеином. Лу лежал в полумраке — свет включать не хотелось. Свет был слишком честным. А он сейчас — не для честности. Монотонно тикали часы. Таблетки потихоньку впитывались в кровь, утихомиривая нервную дрожь в конечностях. Мысли всё ещё скакали, как подстреленные воробьи, и он уже почти потянулся за наушниками, чтобы включить какой-нибудь тупой подкаст и не думать, но — вдруг — передумал. Вместо этого он достал телефон. Нашёл нужный контакт. Джилл Малфрут. Он знал: с ним можно говорить обо всём и ни о чём. С ним время течёт не как кислота по металлу, а как река. Медленно, мягко, без пыток. Даже если говорить о фигне. Пальцы нажали вызов. Гудки шли долго. Или просто казались такими. Лу почти хотел положить трубку, как вдруг раздалось: — Алооо... кто-то умер? — Нет. — хмыкнул Лу, — И прекрати брать трубку, как бабушка на пенсии. — Сам ты бабушка, только стерильная. — Не занят? — Ну, я как бы мыл грейпфрут, но ради тебя могу отвлечься от фруктов. — Джилл хмыкнул. — Чё звонишь? — Ты в школу не пришёл. Из-за этого пришлось с другими разговаривать. — Ух ты, а ты у нас, что не общительный? Голос Джилла был ленивый, но с тёплой ухмылкой. Знакомой. Безопасной. И этого было достаточно, чтобы Лу вздохнул. Прямо в трубку. Так, будто с плеч сползло что-то невидимое, но очень тяжёлое. — Забей. Хотел с тобой поболтать. С нормальным человеком. — Ну ты тогда ошибся номером. — Очень смешно, Джилл. — в голосе сочился сарказм. И Джилл засмеялся. Разговор вышел таким живым, будто бы не телефонным вовсе. Они не цеплялись за одну тему — перескакивали, будто по камням в речке. Лу рассказывал, как один парень сегодня принёс на урок по биологии мышь — живую — потому что она якобы "пережила эксперименты". Джилл рассказывал, как его мать случайно добавила в утренний кофе соль вместо сахара, а потом, не заметив, вылила остатки в кашу для отца. Они обсуждали всё: — почему скрепки — лучшие изобретения XXI века и как их можно использовать как оружие, если затаить злобу. — кто в школе точно торгует шпаргалками и кто всё ещё должен Лу за прошлогодний экзамен по химии. — фильмы, которые все обожают, но на самом деле это трёхчасовая пытка, особенно "Дюна", по мнению Джилла. — и почему люди не умеют говорить "прости" нормально, без всей этой драмы, пафоса и слёз, будто снимают киношную сцену. Где-то между шутками о завуче и обсуждением новой училки по математике, Лу поймал себя на мысли, что улыбается. По-настоящему. Не для вида. Плечи расслабились, подбородок перестал дрожать, а глаза — бегать по комнате в поисках чего-либо, дабы отвлечься на время. У Джилла всегда был талант делать даже скучное — интересным, потому что он жил внутри этих мелочей. Угорал, злился, пародировал всех подряд. В какой-то момент разговор стал тише. Спокойнее. Мягче. Они болтали уже почти полтора часа, и время вдруг стало вязким, будто его растянули в длину и укрыли пледом. — Кстати, — вдруг сказал Джилл. — А ты знал, что у нашего физрука, на ногте на большом пальце какая-то стрёмная белая полоса? Я на прошлой неделе видел, когда он свисток держал. Сказал ему об этом, а он такой: "Пятно на душе!" — и ушёл. Как это понимать? — Это называется стареть, Джилл, — Лу вздохнул. — Может, ему просто кальция не хватает. — Ну тогда он должен грызть мел! Он же преподаватель. У него есть доступ. — Дебил, — усмехнулся Лу. Разговор шёл волнами: то лёгкий, то с оттенком ностальгии. Джилл рассказывал, как в детстве мечтал быть водителем трамвая. Лу признался, что в младшей школе думал, что если съесть конфету с фольгой — можно стать невидимым. Смех, зевки, ещё немного бреда. Потом пауза. — Ты в порядке? — вдруг спросил Джилл, почти шёпотом. Лу замолчал. Не сразу ответил. — Да. — Хорошо, если чё звони. Или хотя бы смайлик шлёпни. Лу усмехнулся. — Договорились. Спокойной. Когда звонок завершился, экран погас. Лу посмотрел на своё отражение в чёрном стекле. Он не был счастлив. Но он и не был таким пустым, как час назад. Он перевёл дыхание, подошёл к столу и включил лампу. Настольная лампа осветила лицо — бледное, но живое. Рядом лежал раскрытый учебник, тетрадь в клетку, механический карандаш и пустая чашка от чая. Он начал с биологии. Потом перешёл на математику. Его почерк — чёткий, немного нервный — заполнял строки, как будто он снова строил свою реальность цифрами и фактами. Домашка стала якорем. Пунктом контроля. Небольшим островом логики среди океана эмоций. И всё-таки, иногда он ловил себя на том, что пишет, глядя в одну точку. И думает совсем не о формулах. Он продолжал писать. Медленно. В тишине. Но теперь — в тишине, которая не давит, а обволакивает. Как старое одеяло. Или голос человека, которому всегда можно позвонить.

***

К вечеру Брюссель начинал уставать от себя. Воздух стал плотнее, машины тянулись по улицам в ленивом потоке, как кровь в сонной артерии. Где-то уже включались неоновые вывески — те самые, что при дневном свете казались пошлыми, а теперь вдруг обрели свой смысл. Мариус шагал, не глядя по сторонам, с капюшоном накинутым поверх волос и телефоном, беззвучно вибрирующим в кармане. Звонили друзья из школы. Он не отвечал. Дом Итана. Всё так же: кирпичи, окна на решётках, облупившаяся вывеска с названием мастерской, которая давно ничего не мастерила. За дверью — те же тени. Те же парни, что сидели, как вороны, на пуфиках, болтали или просто беззвучно залипали в экраны. Итан был со всеми в подвале — стоял у своего импровизированного стола, больше напоминавшего груду ящиков с бумагами и пластиковыми контейнерами. Он поднял взгляд, когда Мариус спустился к ним. Не улыбнулся, не нахмурился. Просто кивнул. — Ты вовремя. Слова звучали как звук лифта на нужном этаже — без эмоций, чистая функция. В комнате пахло странной смесью — порошковыми остатками, затхлой древесиной, потом, жвачкой, и ещё чем-то, неопределимым, тревожным. Вкус смерти Самбы ещё витал где-то между молекулами. Его не выветривали, просто перекрывали. Кто-то хихикал в углу. Кто-то чертил маркером маршрут. — Задания те же, — сказал Итан, раскладывая пакеты. — Только аккуратнее. Если кто-то ещё спалится — я вас сам всех сдам. Начну с самого тупого. Мариус заметил, как пару парней поёрзали. Один — Джона — съёжился, будто это сказали лично ему. — Сегодня клуб, "Pylon", — продолжил Итан, взглянув на список. — Четыре точки. К вам подойдут сами. Деньги при получении. Никаких обменов вслепую. Кодовое слово — "ладан". Да, знаю, звучит как бред. Не я придумал. Все кивнули. Они уже привыкли к этим формальностям. Смерть Самбы сделала всех более напряжёнными, но по сути, механизм не изменился. Всё шло, как и шло. Только теперь, вместо одного знакомого лица в комнате, — было пустое место, а на диване вмятина. Итан иногда косился туда. Остальные старались туда не смотреть слишком долго. Мариус забрал свой комплект — пара капсул, свёрток и короткая цепочка с микрофлешкой. Всё помещалось в одном внутреннем кармане. Всё аккуратно. Как он любит. Он не остался болтать. Не потому что не хотел — просто не было смысла. Парни в комнате смеялись, ругались, обсуждали баскетбольный матч и, пониже голосом, кто как спал после того вечера. Воспоминания ещё не выцвели. У некоторых в глазах были зёрна вины, у других — злость. Но никто уже не плакал. Смерть — штука липкая. Она не отпускает сразу. Осадок остаётся в дыхании, в глазах, в том, как держишь рюкзак на плече. Мариус чувствовал этот осадок, как тяжёлую вату в груди. Он знал, что Самбу никто не забудет. Но и никто больше не упомянет, если не придётся. Слишком грустно, слишком колит. Все знали, что это не пройдёт. Просто станет привычным. Как и всё в этом мире.

***

Клуб прятался за домами, подальше от туристов и слишком правильных прохожих. Вывеска была полу сломанной, но пульсировала красным. Дверь охранял скучающий громила, который кивнул Мариусу, не глядя. Знал его. Знал, как посетителя. Не более. Внутри всё плыло: свет, запах алкоголя, дым, музыка, что больше ощущалась в рёбрах, чем слышалась ушами. Клиенты нашли его быстро. Все — в курсе. Все — с деньгами. Все — с кодовым словом. "Ладан.", всё же и вправду нелепо звучит. Что за идиот придумал — неважно. Работает — значит, годится. Мариус двигался сквозь толпу, как сквозь воду. Он был частью этого клуба, но никогда не принадлежал ему. Не пил, не танцевал, не приставал к девчонкам, если не требовалось. Он был как прозрачная иголка в мягкой ткани, та, что прокалывает и уходит. Последний клиент — рыжая девушка с татуировкой на ключице — пришла ближе к полуночи. Она сунула ему деньги и что-то зашептала на ухо, но Мариус не слушал. Он уже выключился из этой роли. Пакет отдан. Деньги — в карман. Можно уходить. Он вышел через задний вход, где пахло мусором и табачной пылью. Дождя не было, но лужи с утра ещё блестели под фонарями. Путь домой был долгим, но Мариус не жаловался. Он предпочитал идти один, без такси, без разговоров. Просто идти.

***

Квартира Мариуса встретила его тишиной — не той уютной, домашней, а звенящей, пустой, в которой каждый шаг звучал слишком громко. Он закрыл за собой дверь, проверил замок — привычным движением, как рефлекс, — и прошёл на кухню, даже не включая свет. Здесь он знал всё на ощупь. Пока снимал куртку, в коридоре под его руками скрипнуло старое дерево. Ободранные обои, тусклая лампа над плитой, чуть облупленные шкафчики — всё это было до странного родным. Не потому что он любил это место, а потому что оно было. Оно ждало. Без оценок, без условий. Он достал из сушилки свою любимую кружку — белую, с криво нарисованным зелёным котом и надписью: "Je fais ce que je veux". Когда-то Сюзанна вручила её ему на день рождение, явно гордясь собой. — Потому что ты ведёшь себя, как наглая кошка, которой всё сходит с рук, — слова девушки прозвучали не обидно, наоборот. Мариус засмеялся, искренне. Но тут, нечаянно задел кружку локтем. Она полетела и треснула о край раковины. Пошла трещина — тонкая, еле заметная, проходящая почти по диагонали. Мариус ругнулся, осматривая свой подарок. Сюзанна рассмеялась. — Ну молодец, теперь точно идеальна тебе подходит. Он наполнил её холодной водой и сделал пару больших глотков. Хлорка. Металл. Осадок. Привычный вкус их водопровода. Он вспомнил, как склеивал эту кружку. И с тех пор пил только из неё, как из маленького обета — не разрушать больше то, что было сделано с теплом. Он сжал её в ладонях, улыбнулся краешком губ, вспоминая глаза Сюзанны — слишком честные, слишком читаемые. Такие глаза всегда тревожат. В ванной он быстро скинул одежду — та пахла потом, клубом, табаком. Потёр руки — тонкие полосы ссадин на пальцах жгли чуть сильнее, чем обычно. Ничего критичного. Вода полилась тусклой струёй, чуть прохладной. Он не стал ждать, пока прогреется. Просто зашёл и замер под потоком. Душ для него был как граница. Вот был день — грязный, уличный, наполненный чужими лицами, день, где нужно быть кем-то. А вот теперь — ночь. Вода стекала по лопаткам, касалась шеи, лба, ресниц. Он прикрыл глаза. Под душем он думал меньше, чем где-либо. Всё стиралось, становилось фоном. Он просто стоял, как будто его размывало по краям. Вышел он не торопясь. Вытерся старым полотенцем, бросил его на стул. Накинул чистую футболку, одел штаны и лёг на диван, не включая света. Пружины немного проваливались в середине. Подушка была прохладной. На потолке бились отсветы фонарей с улицы — сквозь щели в жалюзи. Они двигались, как лужи света в воде. Мариус закрыл глаза. Он не чувствовал страха. Не чувствовал ничего сверхъестественного. Просто усталость. Усталость — и тень улыбки от треснутой кружки, что всё ещё стояла на кухне, с капельками воды на стенках.