Абстиненция

Абстиненция. Это что-то холодное, медицинское такое, но в реальности оно куда грязнее. Это не диагноз и не приговор вовсе, это тень, осевшая под кожей, притаившаяся в крови. Это когда организм требует, умоляет, скребётся изнутри, чтобы вернуть ему то, что стало заменой всему, теплу, любви, спокойствию. Это медленный, вязкий, неотвратимый прилив. Сначала в груди поселится неуверенность, будто ты что-то забыл, что-то упустил, но не можешь понять, что. Потом руки начинают дрожать, лёгкая дрожь под кожей, едва заметная, но мерзко настойчивая. Дальше — нервозность. Как будто воздух вокруг становится плотнее, и каждый вдох приходится выдавливать. Ощущаешь, как всё внутри медленно, мучительно сжимается в кулак, чувствуя, как кожа зудит, будто её изнутри касаются иглами. Оно всегда напоминает, кто в теле хозяин. Не ты, не разум, не воля. А то самое крошечное, мерзкое "ещё", которое сидит глубоко в груди. Те, кто не проходил через это, думают, что ломка — это крики, слёзы и пот, судороги и синяки на руках. Но это не самое страшное. Страшнее, когда всё это уходит, и остаётся пустое, выжженное место внутри, где раньше было "я".

***

С последней личной встречи Лу и Мариуса прошло… что там, неделя? Полторы? Достаточно, чтобы дни спрессовались в одно липкое, нервное состояние, где время будто тянет резину у тебя на глазах. Таблетки закончились три дня назад. Лу растянул бы их ещё на сутки, если бы не глупое, почти злое желание "додержаться". Держался, как же. Теперь тело каждый час напоминает, насколько это была идиотская идея. Мариус на сообщения не отвечал. В школе появлялся, но будто бежал от всех. Пару раз Лу видел, как тот выходит из класса за секунду до звонка, с этой своей ленивой походкой, которая сейчас выглядела скорее как намеренная попытка не пересечься с ним. Игнор включает марта. Лу бесился. В прямом смысле. Сидел на уроках, кусал внутреннюю сторону щеки, пока туда не подступал знакомый металлический привкус. Мариус, мать его, опять извозит. Опять проверяет. Считает, что блондин должен продержаться до последнего? Что он должен приползти сам, умоляя о дозе? Или что? Это раздражало. Бесило. Унижало. И ещё — пугало. Но признаться себе в этом Лу бы не смог даже на смертном одре. И чего Мариус так рвёт жопу, чтобы он бросил? Это же его прибыль. Ему выгодно, чтобы Лу дальше сидел на этом дерьме. Но сейчас он делал всё наоборот — отдалился, исчез, даже не дал того обещанного разговора. Вопрос и напряжение висели в воздухе, как мигающая лампа. Ярко. Раздражающе. И абсолютно безрезультатно. Лу ходил злой, уставший, голодный, нервный. И самое поганое — он не мог решить, что дальше делать. Вломиться к Мариусу? Сразу дозу требовать? Или сначала спросить? Заставить объясниться за свои резко изменившиеся мотивы? Да с какой стати? Это Мариус хочет, чтобы он бросил. Не Лу. Лу это не надо. Он не собирается мучиться. Он уже давно смирился. Давно. Точно. Да. Уже всё бессмысленно. — Эй. Резкий, слишком громкий голос в ухо вырвал его из мыслей. Лу моргнул, выныривая как из глубины. Перед ним сидел Джилл — взъерошенный, с красными ушами, как всегда, когда волнуется. Лу заметил только сейчас, что его нога под столом дёргается с такой силой, будто он пытается прошибить пол. Джилл, заметив это тоже, осторожно положил руку ему на плечо, как будто боялся, что тот рассыплется. — Ты чё? Порядок всё? — голос друга был обеспокоенным настолько, что даже раздражать не мог. — Ты уже пару дней бледный и полудохлый ходишь. Может, дома отлежишься денёк-другой, а? Лу машинально отвернулся, словно взгляд Джилла мог что-то расколоть внутри. — Не выспался. Пустяки. Ответ вышел коротким, сухим, почти отрезающим, словно он защищался. Лу поднялся со своего места, будто столовая внезапно стала душной, слишком шумной, слишком яркой. Схватил рюкзак, не взглянув на друга. — Пойду в класс первым, — бросил, даже не убедившись, услышал ли его Джилл. И вышел в коридор, где лампы дрожали, воздух дребезжал, а каждая секунда растягивалась словно за волосы. Шёл он быстро. Слишком быстро для того, кто "не выспался". Но, если честно, сейчас ему было плевать, заметит кто-то или нет. Лу чувствовал, что если ещё немного просидит рядом с людьми, которые не знают, не понимают, не видят, он сорвётся — крикнет, ударит или расплачется. Его выедало изнутри, как ржавчину, добравшаяся до самого сердца. Мариус, похоже, решил посмотреть, сколько ещё блондин продержится, прежде чем сгорит окончательно. Не видел Лу в этом никакой "помощи". Или не хотел видеть. Он уже не был уверен. Почему-то от этой мысли становилось холоднее, чем от любой прошедшей зимы. Лу выдержал ещё один урок. Чисто на упрямстве, на остатках дисциплины, которые когда-то вбили в него так глубоко, что теперь они управляли телом даже тогда, когда разум уже еле держался. Он сидел за первой партой, как всегда, пытаясь выглядеть нормальным, но руки дрожали, будто по ним бегали мурашки из льда. Кожа пылала, покрывалась холодом, потом снова вспыхивала. Боль в голове становилась тупой, вязкой, будто кто-то вставил в череп расплавленное железо. Каждый звук — шаг, шорох листа, стук карандаша — врезался в виски. Бесил. Разрывал. Он несколько раз поймал себя на том, что просто смотрит на доску, даже не анализируя, что там написано. Мозг заедало, как старую плёнку. Учительница, кажется, уже начала замечать, что что-то не так: она пару раз задержала на нём взгляд дольше обычного, но Лу каждый раз делал вид, что внимательно записывает. В действительности он даже не чувствовал пальцев, которыми держал ручку. К середине урока ему стало хуже так стремительно, что он едва не уронил голову на парту. В какой-то момент грудь сжало от резкого, рвущего изнутри удушья, будто лёгкие отказались работать. Он сглотнул, но горло снова обожгло. Губы пересохли так, что треснули. Так, хватит. Дальше — никак. Он поднял руку, чувствуя, как в локте что-то простреливает и едва дождался, пока учительница обратит на него внимание. — Извините, можно отпроситься с урока? Мне… — он выдохнул, и голос хрипнул, будто он всю ночь кричал. — Мне нехорошо. Правда. Учительница нахмурилась, но ненадолго. У Лу репутация была безупречной. Ни прогулов. Ни проблем. Ни показных истерик. Он был тем учеником, которому верят сразу. Тем, кто не врёт по мелочам. Да и этот урок был последним. — Конечно, Лу. Иди. Если в коридоре станет хуже, позови кого-то из дежурных или медсестру. Он только кивнул, с трудом поднимаясь. Рюкзак пришлось поднять двумя руками — пальцы не держали его как надо. В коридоре его мотнуло в сторону, и он едва удержался за перила. Воздух показался тяжёлым, как влажный бетон. Каждая клетка внутри звенела от боли. Он даже не знал уже, что болит больше — тело или пустота под рёбрами, которую хотелось заполнить хоть чем-то, хоть каплей облегчения. Он поблагодарил всё живое и мёртвое за то, что учительница отпустила его без лишних вопросов. Он шёл по коридору быстрым, почти шатающимся шагом, цепляясь за стены взглядом, будто те могли удержать его на ногах. Каждый шаг отдавался в суставах. Каждый вдох — раскалённой проволокой в грудной клетке. И только одна мысль стучала по кругу, как молот. Ещё чуть-чуть. Держись. Ещё немного. Он должен дойти.

Дойти до него.

***

Лу едва держался на ногах, когда дошёл до дома Мариуса. Мир перед глазами вибрировал, расплывался, будто его глаза купались в горячем тумане. Он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, чувствуя, что внутри всё дрожит — мышцы, лёгкие, даже мысли. Он не помнил, как поднялся по ступенькам. Не чувствовал, как ударил костяшками в дверь. Просто знал, что должен стучать. Сейчас. Ещё. Сильнее. Он стучал так, будто его руки больше ни для чего не пригодятся. Стук — пауза — стук — пинок. Боль отдавалась в пальцы, но он не замечал. Он уже делал это вчера. Позавчера. Каждый раз — тишина. Слепая, колючая, выворачивающая душу. Мариуса не было в школе пару дней. Ни слуха. Ни следа. Ни тени. Словно исчез. Словно нарочно скрылся, ей богу. В то время, как Лу просто разваливался на части. Сегодня он уже не стеснялся шума. Соседи выйдут? Пусть. Плевать. На всём этаже могла подняться паника — ему было всё равно. Он стучал, пока руки не затряслись так сильно, что пальцы перестали попадать по дереву. Тогда он начал бить ногой. Глухо, сбивчиво, будто пытался выбить себе спасение. — Ну же… ну же, открой… — он шептал, даже не осознавая, что говорит вслух. Его качнуло, и он прижался лбом к холодной двери. Водопад горячего воздуха вырывался из его лёгких. Его трясло так сильно, что зубы стучали сами собой. Он думал, что опять тишина. Что снова никого. Что снова пусто. И вдруг — щелчок. Едва слышный. Но для Лу, как гром. Мир внутри него остановился. Он резко отстранился, почти упав назад, и смотрел, как дверная щель медленно раскрывается. Скрип старых петель, будто затягиваемая петля куда-то глубже под рёбрами. Мариус появился в проёме. Первое, что Лу увидел — синяк на скуле. Тяжёлый, чёрно-фиолетовый. Потом — руки. Костяшки стёрты, кожа в порезах и ссадинах, размазанный йод оранжевыми пятнами. Он поднял взгляд выше и увидел отпечатки пальцев на шее. Сильные, глубокие, багровые, уже начинавшие синеть. Следы удушья. Лу замер. Просто стоял, открыв рот, будто забыл, как работает дыхание. Глаза у него стекленели. Мариус выглядел так, будто пережил войну. Но даже так, взгляд у него оставался чёткий, собранный, будто он держался на одной силе воли. Один короткий зырк на лицо Лу и Мариус понял всё. Всё. Сразу. Как всегда. Он и так знал после первых пропущенных, но к большому сожалению Лу, у него случились проблемы и поважнее. Он поджал губы, будто что-то проглатывал внутри себя и медленно открыл дверь шире. Без слов. Без жестов. Просто немое приглашение. Лу не медлил. Вообще. Не пытался спросить, что произошло. Не пытался держаться. Он просто стремительно шагнул внутрь, будто если бы задержался на долю секунды, его бы снова выбросило в ту ледяную пустоту за дверью. Дверь за его спиной закрылась глухо, как крышка чёрного ящика. Мариус провернул ключ в замке, щёлкнуло железо, глухо, уверенно. Он обернулся к Лу, и едва успел вдохнуть. Удар вышел резким, сухим, будто хлестнули кнутом. Кулак блондина угодил точно в уже синюю скулу, и Мариуса качнуло назад, он даже пяткой задел ножку вешалки. Щёку пронзило, но он лишь втянул воздух сквозь зубы. Лу стоял, чуть наклонившись вперёд, выдох полностью сбит, лицо белее стен. Видно было — это последний удар, на который у него хватило сил. И всё же вложил в него всё, что удерживало его на плаву всю эту грёбаную неделю. — Как же ты заебал меня со своим игнором. — выдавил он, голос дрожал, но не слабостью, а бешенством, отчаянием, паникой. Мариус медленно потёр повреждённую скулу, морщась, но голос держал ровным. — Сильно соскучился? Лу сжал руки в кулаки так, что костяшки побелели. Видно было: ещё одно слово и он снова сорвётся. Но силы не было ни на ещё один удар, ни на истерику. Он только дёрнул подбородком, потом судорожно втянул воздух и прохрипел: — Похуй. Дай быстрее таблетки. Он чуть не сполз на пол, держался буквально на сухожилиях. Мариус не ответил сразу. Только смотрел. Долго, из тех взглядов, когда решал что-то внутри себя. После тяжело цокнул языком, качнув головой. — Я же сказал тебе бросить, — устало, но твёрдо. — Попытайся хоть. Ещё один раз. Лу зажмурился на секунду, словно ударили уже его. Злость вспыхнула так резко, что он едва не рванул вперёд. Губы дрогнули, дыхание сбилось, руки затряслись сильнее, чем до этого. — Не сейчас, — выдохнул он, словно говорил сам себе. — Только не сейчас. Мариус всё продолжал. — Лу, я пытаюсь помочь. Правда. Его шаги были тихими, мягкими, но каждый, как будто приближал целый мир, который Лу хотел и ненавидел одновременно. Мариус подошёл близко, почти вплотную и аккуратно положил ладони на его плечи. Лу вздрогнул всем телом от прикосновения, от осознания, от отчаянного желания вырваться и остаться одновременно. Мариус слегка наклонился вперёд, вглядываясь прямо в его побелевшие глаза. Лу держался из последних сил, почти падая вперёд. Буквально качался переломленный, полуживой, разбитый так, что любой порыв ветра сдул бы его. И всё же он смотрел прямо Мариусу в лицо, в эти тёмные, уставшие глаза, будто именно там была последняя точка опоры. Мариус собирался что-то спросить, короткое, резкое, попытка достучаться, но слова застряли у него между зубами, когда он заметил, что Лу его больше не слышит. Блондин тяжело дышал, грудь ходила, как у загнанного зверя, пальцы дрожали, и взгляд — он съехал куда-то в сторону, мимо Мариуса, будто тот уже стал прозрачным. Брюнет автоматически поворачивает голову. И вот она — ошибка. На тумбочке между двумя полками, среди книг, торчит тонкий полиэтиленовый пакетик. Маленький, полупрозрачный. Чёртова блестящая приманка. Не всё спрятал. Блять. Лу увидел. И не просто увидел, а зацепился глазами, как утопающий за последнюю кромку воздуха. У Мариуса что-то мелькнуло в лице, едва заметная тень раздражения, вины, злости, всё смешалось. Он слабо нахмурился, вернулся взглядом к Лу и щёлкнул пальцами прямо перед его глазами. — Эй, блонди. Сюда. Лу вздрогнул, будто его ударили током и снова посмотрел на него. Зрачки расширены, дыхание сбито, тело трясёт. Он больше похож не на себя, а на тени, из которых его вытаскивали сотни раз. Мариус не дал ему уйти взглядом снова, схватил резко, уверенно, за подбородок и потянул к себе. Лу ещё не успел осознать движение, как Мариус импульсивно впился в его губы. Поцелуй вышел резким, почти злым, как приказ, как попытка вернуть его в реальность. Лу дёрнулся всем телом, инстинктивно цепляясь пальцами за его плечи — скорее чтобы удержаться на ногах, чем от близости. На секунду их дыхания смешались, а глаза блондина снова рванули в сторону таблеток. Он выдохнул прямо в чужие губы, сипло, отчаянно. — Подожди, дай я приму- Но не успел договорить — Мариус усилил давление, сжал его подбородок так, что тот обязан был смотреть на него, а не на проклятый пакетик. Поцелуй стал настойчивее, тяжелее, полон домогающегося контроля. Второй рукой он схватил Лу за спину, притянул ближе, почти прижал к себе, словно боялся, что тот снова сорвётся и уползёт по трещинам своего состояния. Лу дрожал так, что Мариус чувствовал вибрацию кожей. И всё равно держал. Но спустя какое-то время, блондин попытался вырваться, не силой, а отчаянием. Он отстранился, перевёл дыхание рваным, болезненным глотком. — Да дай одну хотя бы… — голос сорвался на шёпот. — Мне реально пиздец как хуёво. Он в спешке потянулся к тумбе, но движение вышло замедленным, будто он пробирается через вязкую воду. И в ту же секунду Мариус перехватил его запястье. — Да погоди ты, — выдохнул он, уже раздражённо. — Послушай! Но Лу, сломленный, дёрнулся снова — вяло, отчаянно, как зверь в капкане. Терпение у Мариуса треснуло. Он схватил блондина за плечи и резко, грубо, сдвинул его в сторону. Лу споткнулся о ковёр или воздух — непонятно — и рухнул на пол, не успев выставить руки. Мир ударил его затылком, телом, пульсом. Боль расползлась везде, как тёплый яд. Его уже тошнило от собственной слабости, от дрожи, от жжения в мышцах. В висках билось. В носу щипало так, что глаза сами наполнились. Он попытался подняться, но не смог. Мариус оказался рядом быстрее, чем он успел вздохнуть. Сел сверху, прижал к полу коленом, одной рукой удержал его за плечо, другой — за запястье, не давая ни дёрнуться, ни дотянуться до спасительной ядовитой крошки на тумбе. Он орал. Какие-то слова, вспышки, обрывки фраз, набат в голосе. Но к Лу доходило лишь глухое рычание, словно под водой. Звук тонул в боли. Лу видел только размазанные контуры Мариуса — тёмные, давящие, слишком близкие. Он снова попытался вывернуться, но тело стало пустым и тяжёлым, будто изнутри его вычерпали. И вдруг — слёзы. Горячие, бесстыдные, ненавистные. Он даже не заметил, как они потекли, просто в какой-то момент мир поплыл ещё сильнее, и дыхание сорвалось. Он плакал. От боли. От бессилия. От того, как мерзко быть настолько слабым. От того, что он в этом положении — под Мариусом, без таблеток, без сил, без контроля, без всего, что делало его хотя бы иллюзорно целым. Это было отвратительно. До тошноты. До судорог. Мариус смотрел на Лу сверху вниз, не мигая, не дыша ровно, будто всё происходящее вырывает почву из-под его собственных ног. Слёзы блондина стекали криво, почти детски, размазываясь по коже, и в этой кривизне было что-то... странное. Не жалость. Не сочувствие — этих чувств в нём никогда не водилось. Ни тепло, ни тоска, ни щемящая тревога. Нет. Это было что-то другое, вязкое, неприятное, притягивающее, словно связующее их чем-то грязным и неотвратимым. Он пытался внутри себя назвать это. Подобрать слово. Определить. Но чем сильнее он копался, тем больше злился. Это точно не любовь — даже близко не стояло. Любовь — это про желание жить вместе, про уютные будни, про "ты и я против мира". Он не хотел видеть Лу каждый день. Не хотел просыпаться рядом, варить кофе, обсуждать планы, строить какой-то быт. Не хотел держать его руку в старости. Не хотел ни хрена из этого всего. И всё-таки, сейчас его тянуло к нему. Не душой, не сердцем — телом, нервами, чем-то животным, почти болезненным. Как будто Лу — его собственная зависимость. Слабость, которую он ненавидит, но оторвать от себя не может. Пальцы сами подались вперёд, словно притянутые тягучим магнитом, нашли мокрые щёки Лу, провели по ним, вытирая слёзы. Аккуратно, сдержанно, с какой-то раздражённой внимательностью. Блондин вздрогнул, но не отодвинулся сразу, лишь на секунду закрыл глаза, будто от касания стало только хуже. Мариус выдохнул медленнее, чем обычно, пытаясь хоть немного взять себя в руки. Голос его, когда он заговорил, был спокойнее, ровным, твёрдым, без прежнего крика, но не мягким ни на грамм. — Постоянно притворяешься таким сильным. Зачем? — он чуть наклонился ближе, голос скользнул ниже. — Ты наркоман, Лу. Все наркоманы — слабаки. Слова легли тяжело, будто хлестнули. Лу нахмурился — болезненно, зло, почти оскорблённо. Губы дрогнули, он попытался оттолкнуть Мариуса слабым, вязким движением, как будто через угли. Нечленораздельно пробормотал какое-то ругательство, низкое, осипшее. Всё его тело протестовало, дрожало, будто внутри что-то рвалось на части. Он пытался подняться на локтях, но силы уходили, утекали, не слушали его. Сопротивлялся даже сейчас, даже когда дрожь сбивала ритм дыхания, даже когда грудь поднималась резко и болезненно. Мариус видел каждое его движение, каждую попытку вырваться. И от этого внутри что-то щёлкало — раздражение, желание, злость на него, злость на себя, смешавшиеся в одно тугое сплетение. Он не дал Лу подняться. Подался вперёд, резко схватил его за затылок, пальцы передавили мягкие светлые волосы к коже и потянул его к себе. Лу не успел ни вдохнуть, ни выругаться. Всё растворилось во вновь неожиданном поцелуе, грубом, невозможном по смыслу именно сейчас. Попытка смять, заставить замолчать от криков, забрать его внимание от боли и таблеток, удержать хоть как-то. Лу дёрнулся в ответ от отчаянного рефлекса. Пальцы снова вцепились в плечи Мариуса, будто чтобы не провалиться. Его дыхание сбилось окончательно — смесь рвущегося стоном воздуха, слёз и ярости. И всё равно он не смог оттолкнуть. Не смог остановить. Не смог даже совладать с собой. Мариус чувствовал, как его собственное тело напряжено, каждое движение подчинено чужой слабости и дрожи, как будто Лу вытягивает из него часть силы, одновременно притягивая и раздражая. Поцелуй, который начинался как насилие, медленно стал чем-то другим: тестом, проверкой, столкновением двух миров. Губы Мариуса скользили по губам Лу сбивчиво, неровно, тяжело, будто каждый поцелуй был рывком, попыткой заставить его услышать. В эту близость вплеталось напряжение, требовательность, настойчивость, от которой невозможно было увернуться. Лу дышал порывисто, с перебоями, грудь поднималась резко, будто воздух становился редким, как на высоте. Среди этих рваных, спутанных поцелуев, в горячих междометиях и дрожащем дыхании, проскальзывает низкий шёпот, твёрдый, ломящий сопротивление. — Если хочешь стать сильным… откажись от зависимости. Слова дрогнули у самого края губ Лу, обожгли. Он резко вдохнул, почти всхлипнув, звук вышел влажным, сорванным, будто внутри что-то надрывалось. Голова тряслась, он вертел ею, упрямо, почти по-детски отрицая всё, что доносилось до его ушей. Он хватал воздух ртом, будто кислорода стало критически мало и каждая попытка вдохнуть резала изнутри. Мариус грубо поймал его губы снова, ломая ритм дыхания Лу. — Слышишь? — прошептал он прямо в чужие уста, глухо, низко. Лу судорожно качнул головой, будто пытаясь стряхнуть слова. Голос у него сорвался, стал каким-то дрожащим, беспомощным, слишком открытым. — Прекрати… хватит… Но его слова звучат неуверенно, как просьба уйти от темы, дать глоток воздуха, таблетку, покой, хоть что-то. Язык заплетается, губы Мариуса снова перекрывают звук, сбивают голос, будто заставляют его забыть об мыслях, которые он хочет, но не может озвучить. Эти поцелуи хаотичны, будто Мариус сам не до конца знает, чего добивается, но знает точно: сейчас Лу должен слушать его, а не собственный зуд в костях. Должен прислушаться. Пытаться. — Нет, — Мариус прервал их дыхание едва слышно, резко. — Ты должен прекратить это сам. Именно сейчас. Когда нуждаешься в этом сильнее всего. Лу выдыхает, как будто грудь разрывается изнутри, откидывает голову назад, шея дрожит, вены выступают, словно каждая клетка кричит. Боль свела его почти пополам, он выдохнул. — Блять… я сейчас сдохну… Он едва успевает докончить фразу — Мариус скользит губами к его подбородку, оставляя влажный, сбивчивый поцелуй там, где дрожь сильнее всего. По вискам прошёл спазм, мышцы дрожали под кожей. Лу едва держался, пальцы дрожали так сильно, что почти не слушались его. Он ощущает каждое касание как что-то слишком горячее, слишком неподходящее для его состояния. — Скажи "нет" этим ебучим таблеткам. Скажи "нет" мне. Лу резко вдохнул, звук сорвался высоким стоном. Мариус дышал прямо в изгиб его шеи, горячо, близко, будто выжигая на коже каждое слово. Его голос стал тихим, вязким, уже не таким резким и грубым. — Ну же, Лу… ты же сильнее. Мариус приподнимается чуть выше, чтобы видеть его лицо целиком — бледное, осунувшееся, с расширенными от боли и отчаяния зрачками. Слёзы блестят под ресницами, то скатываясь, то задерживаясь на коже. Взгляд бегает по лицу Мариуса — беспомощно, сломлено, в поисках хоть чего-то, что заткнёт эту чертову ломку, хотя бы на минуту. Тишина тянется, густая как сироп. Она душит так же сильно, как чужие руки. Он остановился, впервые за всё это время дав ему пространство. Свободу выбора. Отпустил руки, высвободил из всех оков, остался лишь нависать сверху, поджимая губы в ожидании. Лу лежал под ним, пытаясь отдышаться, трясущийся, разбитый. Его взгляд метался по лицу напротив, от глаз к губам, от губ к вискам, обратно, снова и снова, будто в этих чертах он искал спасение, которого там не было. Никогда не было. Слёзы дрожали на краю падения. И — в какой-то миг — он вытянул руку. Слабую, дрожащую. Схватил Мариуса за затылок сам, резко, почти судорожно. И потянул к себе. Очередной поцелуй вышел уже другим, не из силы, а из отчаяния. Из жажды. Он прильнул к нему так, будто тот действительно мог заглушить боль, остановить спазмы, заменить таблетки хотя бы на миг. Лу цеплялся за Мариуса губами, пальцами, дыханием. Как утопающий за спасательный круг. И, задыхаясь между быстрым, сбивчивым дыханием, прошептал умоляюще, слишком искреннее: — Дай… одну… хоть одну… пожалуйста… Он говорил в губы Мариуса, почти без звука, дрожащим ртом. Брюнет не отстранился. Его взгляд стал уже не разъярённым, не морально-праведным — спокойным, выгоревшим, почти обречённым. Он хотел дать Лу выбор и тот сделал его. Выбрал слабость. Выбрал то, что прожигает его изнутри. Выбрал его. И Мариусу оставалось только принять этот выбор. Хоть и не хотелось. Совсем. Пальцы немного дрогнули на затылке Лу, когда Де Зегер вновь смахнул большим пальцем подступающую влагу из чужих глаз и прильнул, вцеловываясь в ответ, затыкая беспорядочные молитвы лежачего под ним блондина. Лу сделал выбор. И теперь Мариусу остаётся только дать то, что от него требуют.

***

Гуссенс приходит в себя медленно, будто всплывает из глубины, где всё было вязким, мутным, бесформенным. Сначала он чувствует диван под собой — мягкий, продавленный, пахнущий смесью дешёвой стирки, йода и чем-то слишком личным, слишком напоминающим о том, что произошло. После — тишину. Плотную, как воздух перед дождём. Он морщится, щурит глаза, поднимает голову, будто она весит вдвое больше обычного. Мир плывёт на секунду, затем выстраивается обратно. Из окна тянуло вечерним синим светом, солнце где-то за домами тонуло и тень медленно забиралась внутрь квартиры. Лу выдыхает, пытаясь сообразить, как давно он вырубился. Тело ломит, будто он пробежал марафон на голодный желудок, руки мелко дрожат, как будто всё ещё не отпускает. И только теперь он осознаёт, что чувствует холод. Странный, точечный. Он опускает взгляд вниз. На его голой коже — на животе, на боках — лежала рука. Холодная, как будто недавно держала в ладонях лёд. Длинные пальцы с содранными костяшками и следами йода, чуть подрагивающие в лёгком сне. Лу сжёвывает раздражённый вздох, даже скривив губы. Этого ему сейчас не хватало. Он аккуратно поднимается — так осторожно, будто боится разбудить зверя. Пальцы Мариуса сползли с его живота, оставляя за собой полоску холодного воздуха. Садится на край дивана, ставит стопы на холодный пол, чувствуя, как мышцы тянет слабость. Плечи дрожат под собственным весом. Голова по-прежнему слегка плывёт. Опирается локтями о колени и сидит, собираясь с остатками мыслей. Потом медленно поворачивает голову. Мариус лежал на боку, полу обнимая пустое пространство, где секунду назад был Лу. Волосы — взъерошенные, тёмные, жесткие пряди торчат в разные стороны, будто кто-то сжимал их сильнее, чем думал. Губы искусаны, опухшие, местами в тонких полосках подсохшей крови. Шея вся в свежих пятнах, словно расцветала фиолетово-бордовыми мазками поверх старых незнакомых следов чужого удушья. Лу смотрит на него долго. Скорее от необходимости убедиться, что всё это реально. И что он действительно так низко сегодня скатился. Громко сглатывает. Горло обожгло. Резко отводит взгляд. Потому что смотреть было слишком. Слишком близко. Слишком реально. Слишком похоже на что-то, что он давно пытался забыть. Он медленно переводит взгляд вниз, на свою грудь, на живот, где всё ещё чувствуется призрак чужой ладони. На свои руки, запястья и плечи, покрытые слабыми следами укусов. На своё тело — слишком разобранное, слишком уступившее. Внутри поднимается что-то, будто разочарование в себе. Словно он сам себя приговорил. Он наклоняется, закрывая лицо ладонью, затем проводит ей по волосам, держа голову, будто та может развалиться на части. Пальцы проходят сквозь спутанные пряди, цепляясь за них. — Хуже некуда. — бормочет он низко, почти беззвучно. Слова глухо падают на пол, тонут в полумраке. Лу медленно поднимается, будто каждое движение приходит через сопротивление всего тела. Ступни прилипают к полу, ноги дрожат так, что он пару раз ловит равновесие рукой о стену. Подходит к маленькой куче одежды, сваленной на ковёр — его футболка и футболка Мариуса перепутались в одну комковатую массу ткани. Он берёт свою, мятое полотно слабо трясётся в его руках. Поднимает, встряхивает, смотрит на неё долго и снова вздыхает, слишком тяжело для своего возраста. Футболку Мариуса он оставляет висеть на спинке дивана, ровно, аккуратно, подчёркнуто чужую. Лу смотрит на неё ещё секунду. Потом медленно надевает свою футболку, чувствует шершавый хлопок на бледной коже, будто ткань царапает каждое место, где Мариус касался его. Лу застёгивает ширинку, слыша, как молния царапает тишину комнаты — такую липкую, будто воздух всё ещё пахнет их потом и тяжёлыми вздохами. Джинсы в которых он и уснул, сидят на бёдрах криво, будто и сами помнят, в каком хаосе он в них валялся. Он машинально хлопает ладонью по заднему карману, нащупывая знакомый маленький жёсткий уголок. Достаёт пакетик двумя пальцами, плёнка подсвечивается слабым серым светом из окна и быстро пересчитывает таблетки, перекатывая их взглядом, словно бусины. Одна отсутствует. Он чуть хмурит брови, сдвигая пакетик ближе к лицу, поднося к глазам, будто свет станет ярче и вернёт исчезнувшую дозу. Но память подтягивается сама: одну он принял перед тем, как они с Мариусом- Лу резко морщит нос, прячет пакетик обратно в карман, как будто его уличили в чём-то грязном. "Как будто". И тут голос, хриплый, царапающий, сзади. — Уходишь? Лу резко смотрит через плечо. Мариус уже сидит, опираясь локтем об колено, ремень его джинсов болтается открытый и он лениво подтягивает его. Волосы у него всё ещё спутанные, глаза полуприкрытые, будто он только одной ногой вернулся в реальность. Ему даже сидеть лень, но он всё равно смотрит прямо на Лу, как всегда слишком внимательно. Лу коротко кивает — сухо, почти резко — и разворачивается к двери. Ему нужно выйти. Прямо сейчас. Пока снова не завязнет в этом болоте эмоций, запахов, вины и того, что между ними витает. Он тянется к ручке, пальцы уже обхватывают металл, холодный от сквозняка, но в следующую секунду чья-то рука накрывает его. Грубая, холодная ладонь скользит поверх его пальцев, придавливает их к ручке. Второй рукой Мариус цепляет его за талию — уверенно, будто у него есть полное право так делать. Лу хмурится, дёргается, локтем пихает его в бок. — Сука, хорош уже- Фраза обрывается. Мариус тихо опускает лоб ему на плечо, будто боится спугнуть момент. Его дыхание горячее, чуть сбивчивое и оно щекочет кожу через ткань футболки. Пальцы на талии вцепляются крепче, втягивают, будто он держит его на краю обрыва. — Я так хочу исправить то, что натворил, — шёпот почти ломается, срываясь на глухой выдох. — Только позволь...прошу. Он сжимает ткань футболки Лу, будто у него это последняя нить, удерживающая в этом мире. Лу молчит. Просто смотрит в дверь. Долгую секунду. Две. Пальцы на ручке постепенно разжимаются, как будто металл сам становится слишком тяжёлым. Он медленно поворачивается к Мариусу, будто через вязкую воду. Взгляд уставший, плечи опускаются ещё ниже. Он выдыхает долго, словно воздух застревал в груди с самого утра. — Пойми ты, блять, я- Опять не успевает. Мариус резко притягивает его. Одним движением. Грудь к груди, так плотно, что дыхание Лу сбивается. Руки Мариуса скользят на его спину, прижимают, будто хотят спрятать его внутрь себя. Голова его падает чуть ниже, на ключицу Лу и он замирает. Без слов. Без оправданий. Просто держит. Лу тоже замирает, будто его тело решает за него. Лишь спустя несколько секунд он медленно поднимает руки. Они зависают на мгновение в воздухе, словно он сомневается, можно ли, должен ли? Но после он всё-таки осторожно кладёт ладони на голую спину Мариуса, будто дотрагивается до ожога. И слабо прижимает его к себе, почти незаметно. Как будто боится признаться даже самому себе, что отвечает. Что да, простил. Но Гуссенс даже не догадывался — даже отдалённо, даже краем мысли, — что это объятие вовсе не о прощении, не о вине и не о попытке остановить его перед дверью. И что адресовано оно было вовсе не ему. В этом объятии сейчас нуждался совсем другой человек — тот, кого Мариус так яростно пытался прятать внутри себя.