Право на слабость

      Когда руководство института принципиально решает распределить её в аналитический класс, она вместо благодарственной речи громко хохочет, певуче тянет «no-no» и тут же подает документы на перевод на курс боевой подготовки с большим количеством физических нагрузок. Отказавшись быть винтиком системы, она превращает свой двойной отказ в прозвище, что приклеивается к ней намертво.       Ноно. «Нет-нет».       «Нет» приказам. «Нет» навязанным стандартам и общественному мнению.       В Касселе хватает ярких личностей, Ноно среди них — феникс в стае синиц и куропаток. Одной своей внешностью она заставляет рты распахиваться, а парой метких фраз — тут же захлопываться обратно, с сухим щелчком челюстей.       Естественно, о ней говорят. Разумеется — не самое приятное.       Ноно. Полукровка, лишённая яньлина. Позор семьи. Бездарная.       Она плюёт в лицо этим словам и отвечает результатами своих тестов. Её владение драконьим языком оказывается куда выше ожиданий, и вопреки всем прогнозам она попадает в класс самых перспективных студентов — рядом с Чу Цзыханом и Сьюзи.       Ноно. «Недо-А-ранг», обделённая самым базовым даром родословной. Она отказывается считать это изъяном. Она вообще отказывается принимать правила игры.       Она всё отрицает. И смеётся.       Только смеётся.       Окно в кабинете распахнуто настежь, с улицы тянет ещё тёплым воздухом. Осень красит листву в янтарь и яшму, разбавляя золото рубиновыми россыпями ягод. Чу Цзыхан сидит с идеально прямой спиной и делает вид, что ему вовсе не скучно, имитируя искреннюю заинтересованность.       Студсовет и Львиное Сердце периодически собираются для совместной работы — обсуждать вопросы, которые необходимо согласовать. Обычно спорить и затягивать никто не рвётся, поэтому все держатся предельно вежливо, мечтая поскорее закончить и успеть на прогулку, пока погода ещё позволяет. Но, как всегда, находятся и те, кому жизненно важно продлить сомнительное удовольствие нахождения рядом представителей двух враждующих фракций.       Цезарь и Е Шен, находясь в тщательно выверенных нейтрально-дружеских отношениях, изо всех сил давят улыбки, одновременно посылая своим людям негласные сигналы: «Ребят, всё под контролем, ещё немножечко — и точно всё».       Чу Цзыхан едва заметно касается пальцами рукояти катаны. Урок первый у профессора Шнайдера — всегда носить с собой что-нибудь, чем можно обеспечить внезапно образовавшемуся врагу бесплатный пропуск на тот свет. Таким, как они, для этого хватило бы и кулаков, но в условиях ограничений на использование яньлина студентов учат приспосабливаться.       Урок второй — сугубо индивидуальный, предназначенный исключительно для Чу Цзыхана:       «Слушай, никто не должен знать номер твоего яньлина. В Касселе всего три правила: не трогать алхимические препараты, не приводить посторонних и никого не убивать. В прошлый раз тебе повезло — никто не успел понять, что произошло. Девчонка осталась жива, но если ты не научишься держать свою силу под контролем, чья-то жизнь оборвётся. Учись управлять ею. Уж с этим я тебе помогу».       Чу Цзыхан дико хочет на тренировку. Вообще у него нет привычки дёргать ногой от нетерпения, но сейчас он готов отбить целую чечётку, лишь бы вице-президент наконец закончил. Заметив не слишком осторожный жест, Цезарь прищуривается, испытующе глядя на Чу Цзыхана. У самого под столом — два пистолета, которые при необходимости он готов использовать в качестве усмирительных дубинок.       «Да выруби ты уже своего помощника, бесишь!» — взглядом трудно передать целое предложение; куда практичнее было бы показать Президенту Совета средний палец. Доклад старшекурсника подходит к концу… и тут появляются ещё два дополнительных листа.       Собравшиеся беззвучно воют с мольбой прекратить. Да сколько можно! Ну почему его, Чу Цзыхана, вообще сюда позвали? Почему он не мог просто сказать «нет»?       Только вспомнив об этом восхитительном слове, с улицы доносится шум заведённого кабриолета. По территории института ездить на машине запрещено, но для Ноно это явно не препятствие.       — Я еду в Чикаго! — звонко объявляет она. — Я еду в Чикаго! Кто хочет — поехали со мной!       Она катается по кругу, визжит от радости и совершенно не собирается сбавлять скорость. Студенты поглядывают в окно, насколько позволяет положение, не вставая с места. Шум снаружи игнорируют, сражённые мужеством в ожидании конца собрания. Очень-очень терпеливо.       — У меня всё, — объявляет вице-президент. Часть людей тут же подскакивает и несется вниз по лестнице, другая — подпрыгивает на местах, хватаясь за оружие при первых звуках выстрелов.       — Только после меня! — орёт Цезарь и выпускает ещё несколько пуль в потолок. Третий пистолет, также спрятанный под столом, дарит прилив адреналина, достаточный, чтобы с разбега выпрыгнуть из окна четвёртого этажа и приземлиться аккурат на капот несущейся на полной скорости машины.       Травм нет. Более того — вместе с Ноно они действительно мчатся в Чикаго. И, как это ни странно, начинают встречаться.       По возвращении Цезарь получает штраф и месяц дополнительных занятий. Его улыбка влюбленного стоит гор бесконечной макулатуры и десяти часов выговора от всего преподавательского состава. Он сияет искренним счастьем, и вместе с Ноно они смотрятся удивительно органично.       Огненная красавица-авантюристка и наследник благородной европейской семьи с замашками диктатора — вот так действительно сладкая парочка.       Чу Цзыхана это не касается. Просматривая старые свитки на драконьем наречии, Сьюзи, чей соседкой по комнате является Ноно, делится, что ту приняли в Студсовет. Ну как же иначе. Чу Цзыхан редко следит за слухами. Только за теми, которые ему интересны. И только если главным героем выступает Цезарь — ему-то он не прочь перемыть все косточки. Иногда кажется, что Гаттузо специально подбрасывает их, как голодным псам. От этого лучше себя не чувствуешь, но почему-то истории о нем полны такого количества абсурда, что через пару десятков лет их можно будет издавать в виде бульварного чтива.       Сьюзи прыскает от смеха, соглашаясь. Вместе они проводят достаточно времени, чтобы заметившие их зеваки тоже начали болтать по углам. Чу Цзыхану некогда. В своей комнате он складывает записи, древние фолианты и толстенные словари, зарываясь в них, словно настоящий книжный червь.       Преподаватели хвалят его за усердие, отмечают исключительные навыки и природный талант к драконьему языку, а он лишь кивает, пряча за солнцезащитными очками тени под глазами. Есть одно место, помимо столовой, где первокурсники теснятся, словно муравьи на пикнике, спешат занять любой свободный стул, подоконник, край стола, кто-то неизменно остаётся на полу — аудитория исторического класса переполнена до краев.       Чу Цзыхану гораздо приятнее погружаться в собственные изыскания, но стоит ректору Анжу затронуть тему, теоретически полезную в его исследованиях, он мгновенно сосредоточивается и слушает с предельным вниманием.       — Происхождение гибридов было неслучайным, — голос строгий, ровный. — Еще в древние времена, задолго до рождения Иисуса и становления христианства, люди пытались скрестить себя с драконами. Первые эксперименты были куда более жестокими, чем вы можете представить сегодня. Императорам-Драконам приносили в жертву женщин, чтобы те выносили потомство. Метод был жутким, многие роженицы умирали в процессе, а выживших отдавали на съедение собственным детям. Первые гибриды отличались явными признаками драконьей природы, имели рога, шипы вдоль позвоночника, хвосты. Их кожа была грубой, покрытой чешуёй. Со временем концентрация человеческой крови становилась преобладающей, и новые поколения полукровок становились все более похожими на них.       На них. На людей.       Мама Чу Цзыхана — обычная женщина. Она не знала и до сих пор не знает, кем на самом деле был её муж и отец их общего сына. Не человеком. Существом совершенно другого вида, внешне ничем не отличимым от прохожих. Она также никогда не узнает, что за частичку себя Чу Тяньцзяо передал Чу Цзыхану.       — Наследием наших отцов стали яньлины. На сегодняшний день нам известно о ста восьми их видах. Каждый относится к одной из пяти линий Императоров-Драконов, что также представляют элементы огня, воды, воздуха, земли и духа. У каждого яньлина собственный порядковый номер. Чем ниже номер — тем реже он встречается.       На электронной доске разворачивается подробная таблица. Рядом вспыхивает другая панель — генеалогические древа древних кланов, основные линии, побочные ветви, дальние родственники, перечёркнутые имена.       — Многие семьи начали вести свои летописи лишь после появления Библии, — продолжает Анжу. — Люди стали бояться гибридов, объявили их грешниками и начали изгонять. Кланы закрылись, однако вскоре выяснилось, что дети, рождённые от двух гибридов, чаще всего появлялись на свет недоношенными… либо мёртвыми. Причина в чрезмерной мощи для ещё несформировавшегося организма. Им были необходимы люди для продолжения рода. Но даже в наше с вами время, спустя тысячелетие кровосмешений, союз двух гибридов может сопровождается риском мутации.       На третьей панели вспыхивают изображения человеческих тел с лишней парой конечностей, отсутствующими пальцами, отростками, напоминающими жабры, и взглядами — пустыми, неразумными, лишёнными сознания.       — Дефекты бывают разными. Задержка развития. Аномальное строение внутренних органов. Хронические заболевания. Или, что встречается реже — отсутствие яньлина.       Невозможно украдкой не бросить взгляд на Ноно. Серьга в форме четырёхлистного клевера — её неизменный талисман — в этот момент выглядит пугающе иронично.       — Можно вопрос?       — Разумеется, — Анжу делает приглашающий жест рукой.       Собираясь с мыслями, Кай ищет подходящую формулировку.       — Если я правильно понимаю, из-за смешения нашей крови с человеческой большинство яньлинов получаются сравнительно слабыми. Почему тогда целенаправленно не скрещивать гибридов с редкими способностями, чтобы они передавались дальше? Наша цель — уничтожение Императоров-Драконов, но в нынешних условиях она выглядит почти недостижимой из-за слабых исходных данных. Риски, разумеется, очевидны. Но разве такая цель не оправдывает средства?       Ректор института не отвечает сразу. Складывает руки на груди и облокачивается на край стола, внимательно глядя на неё.       — Ты бы решилась родить ребёнка, зная, что с определённой долей вероятности он будет инвалидом?       Она мнется, весь прежний запал исчезает мгновенно.       — Нет, — отвечает стыдливо. — Это… несправедливо по отношению к малышу. Он может возненавидеть свою жизнь. Когда ты с рождения искалечен… это… тяжело вынести.       Неуверенно вернувшись к учебнику, Кай пытается спрятаться за страницами, надеясь, что о ней поскорее забудут.       — Вот как, — хмыкает Анжу. — Чтож, благодарю за честность. Возвращаясь к вопросу «силы» яньлинов, не стоит ставить себе ограничения. Их действенность в первую очередь определяется обстоятельствами. Управление молекулами воды бесполезно в пустыне, а телепортация не спасёт в схватке с противником, скрывающимся в тенях — подобные ошибочные выводы уже ставят на вас крест. Сильный гибрид — не тот, в ком выше концентрация драконьей крови, а тот, кто сумел найти к своему яньлину нестандартный подход. Редкость способности действительно может дать определённое преимущество, но и оно никогда не бывает абсолютным.       Он делает короткую паузу, позволяя словам осесть.       — Возьмём, к примеру, нашего часового. Мой уважаемый коллега владеет «Законом Императора», способным подавлять яньлины всех присутствующих. Однако это не спасёт институт, если на него нападёт дракон. Его кровь чиста, и яньлин полукровки попросту не возымеет эффекта.       По аудитории прокатывается приглушённый шёпот. Студенты переговариваются осторожно, обсуждая, что, найдись недоброжелатель с сильной кровью, все они окажутся в смертельной опасности.       — Что, напугал я вас? Чтобы не бояться, вам всем необходимо развивать и другие навыки. Стратегическое мышление. Меткую стрельбу. Командную работу. Ищите способы сделать свои яньлины гибкими — здесь вам поможет драконий язык. Одних жестов или гнева недостаточно. Усердно учитесь — длительности ваших жизней хватит на то, чтобы превзойти самих драконов.       Он прав. Без должных тренировок ничего не выйдет. Чу Цзыхан не спеша ведёт пальцем вдоль таблицы. «Пламя Правителя» принадлежит к линии Императора Бронзы и Огня, занимая тридцать девятую строку.       — Держи его в узде! — хрипло, оттого ещё строже, бросает Шнайдер. — Оно вон как разгорелось! Хочешь, чтобы у меня и волос не осталось, а?!       Из-за его спины тянутся трубки, уходящие в металлический респиратор. Кожа на лице содрана до мяса, обнажая страшную, почти нечеловеческую фактуру. Поразительно, как он всё ещё видит. И как умудряется сохранять ясность рассудка.       — Оно слишком слабое, — спокойно возражает Чу Цзыхан, держась на почтительном расстоянии.       — Чувство меры у тебя слабое, — отрезает Шнайдер. — Я говорил выпускать по чуть-чуть, а не всё сразу.       — Это и есть чуть-чуть.       Даже мало. До неприличия мало. Чу Цзыхану настоятельно рекомендуют не перетруждаться — иначе однажды он поджарит себя до состояния уголька, и никакие мази и настойки не помогут. Остудить пыл его почти насильно отправляют в зал кендо, под присмотр Е Шена.       Помещение расположено в одном из блоков тренировочного комплекса. Просторный вытянутый зал дышит умиротворением и покоем. Пол устлан отполированными до матового блеска досками из тёмного кедра; при каждом шаге они глухо отзываются, будто запоминая чужой вес. Вдоль стен развешаны стойки с мечами, вычищенные до безупречного состояния. С одной стороны зала — сёдзи, раздвижные бумажные панели, пропускающие мягкий дневной свет. Через них открывается вид на небольшой сад, мощёные каменные дорожки и пруд с карпами кои, лениво скользящими под гладью воды. Здесь всегда тихо, даже ветер словно знает, где ему следует замереть. На входе действуют строгие правила: обувь оставляют у порога, одежду меняют на кэндо-ги и хакама. Любое нарушение — повод для немого, но осуждающего взгляда Аки Сакатоку.       В этом году Е Шен заканчивает обучение и вместе они переходят в статус исполнительных оперативников. Он и Аки — пара во всех смыслах, кроме самого очевидного. Она занимает пост заместителя и сопровождает его почти повсюду, от штатных совещаний до рутинных проверок, помогая не утонуть в бесконечном пыхтении над стопками незаполненных журналов. Когда Е Шен начинает жаловаться — а делает он это часто и со вкусом — Аки лишь молча подсовывает ему чай или очередной список задач.       Женская рука заметна во всём, что его окружает. Запах здесь особый — дерево, лак, хлопок и чуть уловимая примесь старого железа. Под чутким надзором Аки бывший склад превращается в настоящее японское додзё — благо, спонсорство института позволяет. Она исполняет роль опоры безупречно, строя для них крепость и тем самым давая Е Шену возможность найти отдушину в кураторстве младших курсов.       Чу Цзыхан вместе с остальными сидит в позе сэйдза. Здесь и Кай, и каким-то образом затесавшийся Цезарь. Видимо, дел у Президента Студсовета настолько мало, что он без зазрений совести позволяет себе прохлаждаться.       Здесь им рассказывают об уходе за холодным оружием, показывают тёдзи-абура, рисовую бумагу, полировочные листы, ватные тампоны. Аки объясняет последовательность — очистка, осмотр, полировка, повторное смазывание — и подчёркивает, что клинок чистят не спеша, в несколько этапов. Е Шен сидит среди студентов наравне со всеми, не перебивает и действует только с её разрешения. Его глаза сияют, отражая солнечные блики. Чу Цзыхану выдают набор, и он принимается за дело, изредка подсматривая за остальными.       — Ты серьёзно назвал охотничий тесак «Диктатором»? — негромко интересуется он, рассматривая искусно выведенную гравировку на лезвии.       — Конечно, — с достоинством отвечает Цезарь. — А вот этих малышек зовут Правый и Левый, — он кивает на разобранные пистолеты. Рядом разложены детали, трубки с ватой и полировочные листы. — Когда не справляются они, в ход идёт Диктатор. Демократия, как видишь.       — Удивительно последовательно.       — Я хотя бы не сплю с Мурасамэ, — ловко парирует он.       Кай, как самая несдержанная, начинает ржать.       — Это священный клинок, — поясняет Чу Цзыхан с интонацией школьного учителя. — Её имя означает «Дождь, смывающий следы после битвы». И я с ней не сплю.       Сухость объяснения лишь усугубляет ситуацию. Кай хватается за живот и стучит кулаком по татами, срываясь в истерику.       — Все, — выдыхает Цезарь. — Ты её сломал.       Он придвигается ближе и успокаивающе гладит её по спине.       — Ладно, signorina, посмеялись — и хватит. Твой-то ножичек как зовут?       Она отдёргивает его ладонь, выпрямляется и, вытерев выступившие слёзы, возвращает себе пристойный вид.       — Он — Бэтмен.       Теперь уже их очередь фыркать.       — Эй! Не смейте обижать Брюса!       — Ага, — итальянцам, как правило, свойственна излишняя жестикуляция. Цезарь активно двигает кистями и разминает пальцы, изображая полёт мертвецки пьяной летучей мыши. — А то улетит в темноту и исчезнет навсегда.       — Ещё слово — и он в тебя полетит. Ты мне до сих пор должен, — Кай поднимает нож остриём вверх, угрожающе указывает на Цезаря, потом переводит на Чу Цзыхана. — И ты тоже. Я ничего не забыла. Вы оба у меня получите по самые…       — Так, малышня, хватит устраивать цирк, — рявкает Е Шен. — Один круг вдоль озера. Все трое. Марш!       Спрятав нож за спину, Кай втягивает голову в плечи и проговаривает дежурную фразу:       — Прости, я больше так не буду.       — Два круга.       — Обещаю, что не издам ни звука.       — Три круга.       — Но пожалуйста…       Аки появляется рядом и мягко останавливает Е Шена.       — Спасибо, о самая прекрасная и милосердная из богинь, — Кай выражает ей глубокий поклон, на что та дарит ослепительную улыбку.       — Пять кругов. Можете приступать.       Принимая участие в негласном соревновании по дипломатическому лицевому спазму, Чу Цзыхан и Цезарь не сводят друг с друга глаз, пока поднимаются с татами — у обоих затекли колени, но это, разумеется, не достаточное основанием для прекращения гляделок. Они продолжают — пока обуваются, пока выходят по узкой дорожке к озеру — настолько узкой, что Чу Цзыхан двигается спиной вперед, не позволяя себе ни на мгновение моргнуть. Кай нехотя плетется следом.       — Я отдам твою Мурасамэ в самый задрипанный бордель, какой только смогу найти, — сообщает Цезарь тоном светской беседы.       — Тронешь её хоть пальцем — я вырежу на Диктаторе своё имя и буду использовать его для нарезки хлеба, — столь же вежливо отвечает Чу Цзыхан.       — Это семейная реликвия!       — Если на ней будет написано моё имя, значит, она моя.       После этой сугубо теоретической угрозы Кай оживает.       — Стоп. А что, так можно было?       — НЕТ!!! — раздаётся почти синхронно, однако мысль уже пустила корни и вцепилась железной хваткой. Гаденько ухмыльнувшись, Кай переносит вес на носки и резко стартует.       — Тогда я заберу ваши побрякушки себе! — выкрикивает она на первом же выдохе.       Цезарь цокает языком и пускается в погоню, ускоряясь широкими, идеально поставленными руками. Со стороны кажется, что он вот-вот расправит крылья и взлетит — грозный, стремительный… беркут во всем своем устрашающем великолепии. Или, если смотреть внимательнее, общипанная курица, отчаянно спасающая свои яйца.       Чу Цзыхан делает глубокий вдох. На дворе безоблачный осенний вечер, горный воздух наполнен свежестью листвы, смешанной с легким ароматом хвои и сладковато-пряными нотками опавших шишек. Ветер доносит тонкий запах трав и дикорастущих ягод, а вдали — легкий дымок из каминов, пробивающийся сквозь сосновый бор.       Как следует оттолкнувшись, Чу Цзыхан начинает бежать. Что может быть лучше незапланированного спринта? Если подумать, тысяча вещей.