Право на слабость

      Нет точных критериев, определяющих, какой ранг присвоить первокурснику. Во время вступительного экзамена кандидатов запирают в аудиториях и включают одну и ту же мелодию. В нее вплетены дополнительные ритмы и едва уловимые звуки — они незаметно уводят в состояние лёгкого транса. Сознание ослабевает и рука начинает двигаться сама. Они пишут — а после многие признаются, что не помнят самого процесса. Мысли сами стекают на бумагу. Иногда — в виде абстрактных символов, иногда — складываясь в осмысленные рисунки, формулы или фрагменты текста.       Экзаменаторы внимательно изучают работы и по результатам такого рода психологического теста выявляют способности и потенциал к яньлину.       Неправильных ответов не существует.       Чу Цзыхан не помнит, что именно написал. Ему присваивают ранг «А», не успевает он дойти до общежития. Без обсуждений, без пояснений, как нечто само собой разумеющееся. Профессор Шнайдер отмечает, что на меньшее и рассчитывать не стоило — Чу Тяньцзяо был одним из лучших в своём потоке.       Всё, чем обладает Чу Цзыхан, так или иначе ведёт к отцу. Происхождение — от него. Яньлин — от него. Необъяснимая тяга ко всем видам боевых дисциплин — тоже. Внешность вообще один в один, словно он появился не естественным путем, а из пробирки.       «Я тебя породил, я тебя и убью», — порой слышит он во снах и просыпается в холодном поту. Есть что-то по-настоящему жуткое в том, что мёртвый человек — тот, чьё тело никогда не всплывёт, — продолжает тянуть его за собой, в бездонную пучину царства Нибелунга, за врата, что сторожат безмолвные пажи смерти.       Чу Цзыхан дёргается и открывает глаза. Первые секунды он не понимает, где находится. Ладони натыкаются на шероховатую поверхность пожелтевших от времени страниц — и только тогда его отпускает.       Очень редко он всё же задумывается о том, что именно написал на экзаменационном листе. Были ли это призраки в кроваво-алых, изодранных плащах, что когтями рвали металл и плоть, выли, как мученики, застрявшие между мирами? Или машина, одиноко стоящая посреди пустой трассы, с погашенными фарами и открытой дверью? А может — он сам, маленький, потерянный мальчишка?       Ректор строго запрещает разглашать подробности. Чу Цзыхан одновременно завидует Сьюзи — и искренне радуется за неё. Смущаясь, она рассказывает, что, хотя никогда не занималась рисованием, на листе вывела узоры цветов, выкованных из стали. Розы, орхидеи, пионы, лотосы — у каждого лепесточка своя индивидуальная структура, своя логика изгиба, своя плавность линий. Сьюзи любит создавать красивые вещи. Она в восторге от растений, от их формы, от скрытой в них жизни. И, глядя на её увлечённость, Чу Цзыхан усилием воли отталкивает поднимающееся чувство болезненной зависти.       За неё можно только радоваться.       У Сьюзи есть нечто особенное — то, чем она дорожит. Что-то по-настоящему своё. А у него нет даже желание жить ради себя.       В библиотеке остался гореть только дежурный свет. За окнами — густой, непроглядный мрак. Часы показывают далеко за полночь. Воздух остывший, старые книги пахнут пылью и кожей переплётов. Чу Цзыхан собирает вещи и выходит. В ночи все другое. Коридоры вытягиваются, потолки теряются в полумраке, витражи темнеют, отражая лунный свет. Камень под ладонью холоден, шаги отдаются гулким эхом. Статуи вдоль стен выглядят живыми, а тени в нишах — глубокими и зловещими. В уборной горит одинокая лампа. Он включает кран, наклоняется над раковиной и умывается холодной водой. Она жжёт кожу, прогоняя остатки сна.       Подняв взгляд, он задерживается. Отражение смотрит в ответ спокойно и отчуждённо, словно принадлежит кому-то старше его самого. Коротко стриженные волосы торчат упрямыми рожками, Чу Цзыхан недовольно приглаживает их.       Даже глаза отцовские. Тёмно-карие, почти чёрные. Он много улыбался, щурился, оставляя на лице живые, тёплые морщинки. У Чу Цзыхана же — маска. Бледная, неподвижная, с заученным выражением безразличия.       Под веками собирается вода. Она медленно находит путь к уголкам глаз, срывается вниз и неслышно разбивается о раковину мелкими каплями.       Идти до общежития приходиться медленно и осторожно, прислушиваясь к малейшим шорохам. В честь приближающегося Хэллоуина под арками на верёвках покачиваются манекены в простынях, вываренных в кофейном растворе и испачканных чернилами. У колон группами сложены целые тыквы — ещё не вырезанные, тяжёлые, с матовой кожурой. Везде развешаны гирлянды в форме летучих мышей, искусственная паутина блестит в свете фонарей.       У внутреннего дворика мужской половины кто-то усадил скелет. Он развалился на скамейке, закинув ногу на ногу; в челюсти зажата пластиковая сигарета, а на костлявом плече болтается табличка с надписью «До смерти устал». Ночью шутка теряет часть обаяния — особенно если кажется, что череп чуть повернулся в сравнении с тем, когда Чу Цзыхан проходил здесь днем.       Праздник наступает, незаметно крадя ночь с тридцать первого на первое, словно Фингер в костюме фокусника, что спрятал в цилиндре кролика и с невинным видом демонстрирует милое животное столпившимся студенткам. Кролик с бордовым бантиком явно не рассчитывал стать главной знаменитостью вечеринки, украв все внимание, затмив Цезаря, щеголяющего в образе своего прославленного тёзки, и Ноно, разгуливавшую с ним под руку в платье Клеопатры.       Жаль, но в конкурсе на лучший костюм они не побеждают. Впрочем, Кай тоже не может похвастаться заветным призом. Её длинная монашеская ряса весь вечер только путается под ногами, зато в момент объявления конкурса на разбивание пиньяты выясняется, что у этого наряда есть стратегическое назначение. Летучая мышь под потолком лопается, сверху сыплется дождь из леденцов и карамели. Кай, расталкивая всех, протискивается в центр и задирает рясу так высоко, что любая служительница Господа погрозила бы ей пальцем. Добрая половина конфет ссыпается в импровизированный парашют. Суматоха быстро заканчивается, люди с тремя карамельками в кулаке провожают Кай осуждающими взглядами и выражением глубокого предательства на лицах.       Позже её можно найти в кресле у стены — она методично поедает награбленное и благородно, аки Робин Гуд, раздаёт сладости. Только тем, кто достаточно убедительно просит.       Чу Цзыхану не раз делают комплименты за костюм охотника на ведьм и предлагают стать напарницей на ночь. На самом деле никакого костюма у него нет — он надел кожаный плащ с ремнями просто потому, что очень хотел хоть где-то его выгулять. С бокалом коктейля он устраивается в тихом уголке, потягивая напиток и закусывая кислыми ленточками. Оказывается, наряды средневековых колдуней — весьма популярный выбор на Хэллоуин.       Веселье разливается в звонких песнях и энергичных мотивах, почти взрослые студенты устраивают забеги в мешках и соревнуются в меткости, стреляя по игрушечным паучкам. После полуночи всех приглашают на балконы с видом на отдалённую постройку, где расположена лаборатория алхимиков. Здание стоит на скале, отдельно от основного института, там часто гремят взрывы, а из труб поднимается дым. Сегодня с него запускают петарды и хлопушки — громкие выстрелы сопровождаются вспышками света, разрывающими чернильно-черную тьму беззвездного неба. Все смеются, радуются, забывая в праздничной суете, что они уже не дети, а мир — не такой уж и добрый.       Колокол института звучит по одному-единственному случаю. Его удары нерегулярны, внезапны, приходят тогда, когда меньше всего ждёшь. Отбивает он мощно, протяжно, прорезая ночь оглушительным звоном, что долго дрожит в ушах, пронизывая наступившую тишину.       — Прошу внимания, — берёт инициативу Цезарь, поднимает руку, чтобы его было хорошо видно. Сглатывает, прочищая горло. — Почтим наших героев тремя минутами молчания.       Он достаёт заготовленный платок и опускается на колени. Студенты следуют его примеру, садятся на каменные плиты в пышных платьях и неудобных костюмах. Все замолкают. Ветер шуршит листьями в садах, тьма сгущается вокруг огней, становиться ощутим мелкий дождик и неожиданно холодный ночной воздух. Коллективное молчание становится почти осязаемым, наполненное глубоким почтением и невысказанной благодарностью.       Кто именно погиб, им расскажут позже, на самих похоронах. А пока — в долгие, страшно долгие мгновения — слышны лишь отзвуки колокола и собственное неспокойное сердцебиение.       — Ты хорошо держишься, — говорит Е Шен на поминках, передавая ему палочку с благовониями. В Касселе смешение культур от Востока до Запада, и руководство старается соблюдать традиции, учитывая этническую принадлежность студентов. Погибший был выходцем из Индии.       — Благодарю, — на самом деле похвала незаслуженная. Чу Цзыхан поджигает сухой конец палочки и оставляет на подставке. Того студента он не знал. Смотря на улыбающегося юношу, чью фотографию в отполированной рамке вешают на стену, и на гроб рядом, он не ощущает настоящей грусти, тем более не может расплакаться. По какой-то непонятной причине кажется, что это — совсем не по правилам. Нечестно по отношению к тому, кого больше нет, и к тем, кто был с ним близок.       — Ты… знал его?       — Нет, — качает головой Е Шен. — Но среди моих однокурсников есть его младший брат.       Чу Цзыхан оглядывается и находит почти сразу — болезненно-бледное лицо, губы нервно дрожат, пальцы ковыряют заусенцы, разрывая кожу вокруг ногтей.       — Когда у тебя есть силы держаться, необходимо поддержать того, у кого их нет, — звание лидера обязывает Е Шена иметь эти силы вне зависимости от ситуации. Аки незаметно дотрагивается до его ладони.       — Ну что ты, дуреха? — он осторожно отводит руку и убирает с её лба волосы, превращая уложенные пряди в непослушный вихрь. — Всё будет хорошо.       Е Шен идет к однокурснику, чтобы помочь, чтобы успокоить. Чтобы подставить плечо и заключить в крепкие объятия, самому оставаясь невозмутимым и стойким. Оставаясь сильным.       Заканчивается первый триместр и впереди ждут экзамены. Студенты стоят у дверей кабинетов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Очередь движется строго по списку, если окажешься в самом низу, даже не мечтай сбежать прогуляться — будешь сидеть до конца. У первокурсников много общих предметов, и страх у всех один — густой, вязкий, замедляющий работу мозга, заставляя сомневаться даже в самых уверенных ответах.       Чу Цзыхан недоверчиво смотрит на полностью заполненный лист. Линии не плывут, символы лежат ровно — и от этого становится только тревожнее. Некоторые вопросы кажутся слишком простыми. Подозрительно простыми. Будто вежливо распахнутая дверь, за которой обязательно кто-то стоит с дубиной.       Он заполняет схемы, решает задачу за задачей, проверяет последовательность символов. Драконий язык не похож ни на один известный ему алфавит. Буквы заменяются волнистыми, изогнутыми, ломаными и почти круглыми линиями, что складываются в сложные картины. Есть в этом что-то прекрасное, но достаточно одной оплошности — и характер заклинания изменится, исказив саму суть композиции.       Нерешительность Чу Цзыхан не любит. Он поднимается и сдаёт работу с твёрдой позицией, что даже если там всё неправильно, его всё равно не отчислят.       Результаты вывешивают на досках в коридоре. Их могли бы разослать по почте, но преподавателям, похоже, нравится наблюдать за студентами, толпящимися вокруг, лихорадочно ищущими свои имена в таблице. На вершине списка — Ноно, девяносто восемь баллов из ста. Чу Цзыхан — немного ниже, девяносто пять. Выше этих показателей в классе нет.       Как любой нормальный человек, он внутренне выдыхает. Ошибся где-то — ну и ладно. Подумаешь.       — Неплохо, — Ноно не скупится на похвалу, упирая руки в свои роскошные бока. — Чу Цзыхан, верно? Молодец.       — Говоришь как старшая сестра.       — Я и есть старшая сестра, — миндалевидные глаза выдают её азиатское происхождение. Ноно вся собрана из противоречий, которые почему-то идеально в ней уживаются. В её походке есть и небрежная уверенность модели, и лёгкая грация танцовщицы, а манера держаться заставляет невольно освобождать ей путь. Уходя восвояси, не оборачиваясь, она машет на прощанье.       — Пока-пока, братец.       Забавно. Ноно — настоящая диковинка. В ней смешалась яркость, беззаботность и странная, нарочито-показательная свобода. Она говорит громче, смеётся шире, двигается смелее, чем это принято, и при этом выглядит так естественно, будто сама Вселенная под неё подстраивается. На фоне своих она выделяется копной пламенно-рыжих волос и высоким ростом, на фоне чужих — фарфоровой кожей и узким разрезом глаз. Хотя, зная Ноно, она бы сказала, что не принадлежит ни к тем, ни к другим.       Солнце садится, последний красноватый отсвет блестит на горизонте, смешиваясь с розовыми и оранжевыми полосами облаков. Темнеет, коридор института становится длинной тенью с редкими пятнами света, пробивающимися из окон. Чу Цзыхан идёт неторопливо, когда у таблицы с результатами соседнего класса замечает Кай. Девяноста семь — цифра, дерзкая, как и она сама.       — Отличный результат.       Она дергает уголком губ, словно его подцепили рыболовным крючком — для первой попытки весьма неплохо. Улыбка пробивается сквозь грозный взгляд, но быстро исчезает. Неужели она до сих пор дуется?       — Ты лучшая, поздравляю, — произносит Чу Цзыхан без запинки, с явным усилием передавая всю важность этого факта.       Кай медленно поворачивает голову, глядит исподлобья отчего-то крайне недовольно. Её взгляд рассекает его комплимент острым лезвием, обещая все муки ада без права на отсрочку.       Значит, всё-таки дуется.       — А тебе-то какое дело? — цедит она, раздраконенная, кажется, просто из-за присутствия Чу Цзыхана рядом. Могла бы — дыхнула огнем. Он не находится с ответом, и она, примерив на себя самый оскорбленный вид, быстро уходит, громко и демонстративно топая.       У Чу Цзыхана остаётся неприятное, тянущее чувство, будто что-то изнутри медленно скребёт когтями. Не предчувствие — скорее ожидание неизбежной беды. Оно не имеет ни конкретной формы, ни сроков. Его просто ждёшь, потому что знаешь, что чтобы ни случилось, оно обязательно случится. Напряжение скручивает внутренности тугим узлом. Гадкое ощущение тревоги живёт в нём неделями, и когда поздним вечером раздается сирена, Чу Цзыхан не пугается. Узел внутри лишь затягивается туже, подтверждая — он не зря ждал.       Поднимается шум. Помещения заливает мигающий красный свет, лампы тревоги режут уставшие, отчаянно слезящиеся глаза. Заспанные студенты высовываются наружу. Инструкции на такой случай есть у всех, но часть первокурсников всё равно суетиться, хватает куртки, оружие — всё подряд — и теряется в догадках, куда бежать.       — Внимание. Срочный сбор исполнительного бюро. Студенты рангом «А» должны пройти в компьютерный зал. С собой требуется только студенческое удостоверение. Внимание, это не учение…       Обычно аудитория под библиотекой тихая, прохладная, почти безлюдная, окутанная полумраком. Сейчас свет включён полностью. Длинные ряды столов заставлены компьютерами. Огромный экран во всю стену горит картой с множеством движущихся отметок. На столах — гарнитуры, планшеты, кабели, распечатки схем.       Студенты занимают места. Сьюзи выглядит встревоженной, в пижаме и с небрежным пучком на голове. Ноно отодвигает стул ногой и лениво присаживается. Из старших — Цезарь, Аки, Е Шен. Не меньше пятидесяти студентов со всех курсов рассаживаются за терминалами. Чу Цзыхан также занимает свободный компьютер.       — Один из ключевых артефактов института вышел из строя, — голос Шнайдера пульсирует в пространстве, искаженный механическим скрежетом. — Он находится на территории корпуса алхимиков и поддерживает критически важные температуры для хранения препаратов. Вам предстоит восстановить сдерживающие символы. Подробные инструкции отобразятся на ваших экранах после авторизации. Приступайте.       Как и остальные, Чу Цзыхан проводит карточкой по панели. Множество экранов вспыхивают мягким светом, наполняя зал холодным голубым сиянием.       — Добрый вечер, — раздаётся спокойный электронный баритон. — Я — виртуальный помощник Норма. Буду направлять вас при корректировке энергетических потоков. Начнём?       После подтверждения на экране появляется голограмма поврежденного артефакта. Виртуальная помощница с аватаром молодой женщины демонстрирует линии и символы. Тонкие геометрические фигуры мерцают, знаки драконьего языка накладываются на контур сдерживающего поля, поврежденные сегменты пульсируют красным, сигнализируя о нарушениях. Норма приближает один из них, и перед Чу Цзыханом появляется интерактивное окно для ввода новой записи. Ряды тонких символов мигают, запрашивая точности и сосредоточенности при каждой корректировке.       — Сюда требуется наложить сдерживающие руны, — произносит Норма, и рядом высвечивается вкладка с нужным текстом.       На инструкциях изображены далеко не простые заклинания. Каждое состоит из нескольких более простых команд, но строгий порядок их ввода превращает задачу в настоящий вызов. Чу Цзыхан сосредотачивается. Пальцы начинают скользить по клавиатуре, повторяя нужные символы.       Ряды за соседними экранами оживают своими ритмами. Сьюзи и Ноно работают рядом, их символы пульсируют в собственной динамике. Цезарь, как Президент Студсовета, сидит впереди всех, рядом с ним стоит вице-президент. Он демонстрирует виртуальные трюки ускоренного наложения, будто играя, и не слушает советов последнего не спешить. Все надписи он выводит идеально.       Е Шен работает быстро. Аки внимательно следит за последовательностью его действий, готовая мгновенно подсказать, если он собьётся с ритма. Чу Цзыхан ощущает странное сочетание напряжения и восторга. Он держит темп, поддерживая уровень группы. Виртуальный голос Нормы подсказывает порядок рунических наложений, но контроль полностью остаётся за ним: знания, точность, реакция — всё работает как единый слаженный механизм, являясь лишь частью огромной системы, охраняющей институт.       Первые секции стабилизируются, и Чу Цзыхана сразу переводят на следующие. Он не даёт себе ни секунды передышки, глубоко дышит, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Сложно поверить, что это его первый раз — и в то же время невозможно игнорировать восторг от осознания — здесь, прямо сейчас, он реально применяет свои навыки.       Плотную, сосредоточенную тишину нарушают лишь щёлчки клавиш и редкие команды. Панели постепенно гаснут, символы мерцают меньше — и с все новым успешным шагом растёт уверенность и воодушевление.       — Здесь ошибка, — вдруг одергивает его Норма. — Пожалуйста, начните заново.       Сердце неприятно ёкает и тут же пускается вскачь. Чу Цзыхан проглатывает досаду вместе с сухим воздухом, встряхивает запястья, разминает кисти. Возвращаясь к набору текста, он заставляет себя действовать медленнее, вдумчивее.       — Благодарю всех за проделанную работу. Барьер стабилизирован, — спустя непродолжительное время сообщает Шнайдер. — Все свободны.       — Вы справились превосходно, — улыбается с экрана Норма, и её изображение мягко гаснет.       Чу Цзыхан оглядывается. Взгляд сам ищет среди рядов ту, кто, по его убеждению, справилась бы лучше и быстрее. Но среди первокурсников её нет. Нет и у выхода, среди медленно расходящихся студентов. К работе допускали только обладателей ранга «А».       Значит, Кай в их число не входит.       Неожиданно для себя Чу Цзыхан задумывается, что же такого она написала на вступительном экзамене. Вспоминает и про то, что она порвала лист, не желая отдавать проверяющему. Владение драконьим языком у нее сильно — но, видимо, недостаточно для наивысшего ранга.       Скребущее чувство внутри никуда не исчезает. Теперь к нему примешивается ещё и странное, необъяснимое раздражение.