Семья демонесы

Сумрак комнаты Алисы сгущался к вечеру, словно чернила, проливающиеся на лист. Тени вытягивались, изгибались, превращая привычные очертания мебели в причудливые силуэты — будто неведомые существа притаились в углах, наблюдая. За окном — безликие силуэты зданий Фундаментальной бумажной школы; их острые углы резанули глаз даже сквозь матовое стекло, будто зубцы гигантской ловушки, сомкнувшейся вокруг этого дома. Внутри — только тиканье часов, методичное, безжалостное, отсчитывающее мгновения, и тяжёлое дыхание Эбби, сидящего у неё на коленях. Звук его вдохов и выдохов смешивался с монотонным стуком стрелок, создавая странную, почти гипнотическую симфонию. Воздух был густым, насыщенным — будто пропитан невысказанными словами, затаёнными чувствами, невыплеснутой бурей. Алиса провела пальцем по его плечу — медленно, будто рисовала линию на хрупком листе. Кончик пальца оставлял едва ощутимый след, словно штрих угольного карандаша на бумаге. Эбби вздрогнул, но не отодвинулся. Она улыбнулась. Ей нравилось это ощущение: его страх, его покорность, его безмолвный протест, который она читала в каждом сжатом мускуле, в каждом едва заметном движении век, в дрожи ресниц. — Ты опять молчишь, — её голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась сталь. — Почему ты всегда молчишь? Он не ответил. Только сглотнул, взгляд увёл в сторону — к полке с книгами, чьи корешки выстроились в ровную шеренгу, к стенам, украшенным выцветшими постерами, к потолку, где плясали тени от качающейся лампы. Куда угодно, лишь бы не встречаться с ней глазами — глазами, в которых отражался весь мир, но мир искажённый, перекроенный по её воле. Алиса наклонилась ближе, вдохнула запах его волос — слабый, но знакомый: бумага, мел, чуть‑чуть пота, и ещё что‑то неуловимое, детское, невинное. Её пальцы скользнули к его подбородку, заставили повернуть голову. Кожа под её пальцами была тёплой, почти горячей, а пульс — бешеным, как у пойманной птицы. — Смотри на меня. Он подчинился. В его глазах — смесь ужаса и чего‑то ещё. Чего‑то, что она не могла точно назвать, но что заставляло её сердце биться чаще, будто она стояла на краю пропасти, глядя вниз, в бездну. — Ты боишься меня, — прошептала она, проводя большим пальцем по его нижней губе. Кожа была мягкой, чуть пересохшей. — Но ты всё равно здесь. Почему? Эбби сжал губы. Он знал: любой ответ будет неправильным. Любое слово — провокация. Любое движение — риск. В воздухе витало напряжение, ощутимое, как электрический разряд перед грозой. Она засмеялась. Тихо, почти нежно, но в этом смехе звенела холодная сталь. — Молчание — тоже ответ. Её рука опустилась ниже, к воротнику его рубашки. Пальцы нащупали пуговицу — холодную, гладкую, словно маленький щит, который она собиралась сломать. — Знаешь, что самое странное? — она заговорила тише, почти шёпотом, её дыхание коснулось его щеки. — У меня есть парень. Оливер. Он… своеобразный. Сильный. Любит показывать, кто тут главный. Но… — она сделала паузу, расстегнув первую пуговицу, — он не ты. Эбби закрыл глаза. В темноте перед ним вспыхнули образы: Оливер — высокий, с цепким взглядом и ухмылкой, от которой мурашки шли по спине; Алиса — яркая, неукротимая, как пламя; и он сам — затерянный между ними, как лист, подхваченный ветром. Он помнил, как Оливер в коридоре толкнул его в стену, процедив сквозь зубы: «Смотри у меня. Алиса — моя. И чтоб даже не думал…» Тогда Алиса лишь рассмеялась, глядя, как Эбби отряхивается, и сказала: «Видишь? Он просто ревнует. Потому что знает: ты особенный». — Алиса… — Что? — она остановилась, но только на мгновение, её пальцы уже тянулись ко второй пуговице. — Ты хочешь что‑то сказать? Он молчал. Слова застряли в горле, словно осколки льда. Она продолжила. Вторая пуговица. Третья. Каждая расстегнутая пуговица обнажала не только кожу, но и его уязвимость, его беспомощность перед её волей. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на меня? Как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь тебя. Как ты… — она наклонилась к его уху, её голос стал едва слышным, но от этого ещё более пронзительным, — как ты дышишь, когда я рядом. Его плечи напряглись. Он попытался отодвинуться, но она сжала пальцы на его талии — крепко, почти до боли, как хватка хищника, поймавшего добычу. — Не смей. Тишина. Только их дыхание — его рваное, прерывистое, словно он бежал сквозь густой туман; её ровное, размеренное, будто она дирижировала этим хаосом. — Ты знаешь, почему у тебя нет друзей? — она отстранилась, глядя ему в лицо. Её глаза блестели в полумраке, как два холодных огонька. — Потому что они боятся. Боятся того, что ты можешь сделать. Боятся того, что я могу сделать. И Оливер… он тоже боится. Хоть и пытается это скрыть за кулаками и криками. Эбби наконец нашёл в себе силы заговорить, его голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды: — Это неправда. — Правда, — она улыбнулась шире, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — И ты это знаешь. Ты знаешь, что ты… особенный. Она провела ладонью по его груди, ощущая, как бьётся его сердце — быстро, отчаянно, будто пыталось вырваться наружу. Её пальцы замерли на мгновение, словно впитывая этот ритм, этот живой пульс. — И ты знаешь, что я… люблю тебя. Эти слова повисли в воздухе, как лезвие, острое, блестящее, готовое упасть. Эбби открыл глаза. В них — не только страх. В них — боль, глубокая, тёмная, как бездонный колодец. — Ты не можешь… — он запнулся, слова давались с трудом, будто каждое было камнем, который нужно было поднять. — Это неправильно. — Почему? — она наклонила голову, будто искренне не понимала, её глаза сверкнули любопытством, почти детским. — Потому что так говорят другие? Потому что Оливер размахивает кулаками и думает, что это что‑то доказывает? Он вспомнил тот день. Ту девушку из параллельного класса, которая подошла к нему после уроков, робко улыбаясь, сжимая в руках записку. «Эбби, я хотела бы…» — она не успела договорить. Алиса появилась словно из ниоткуда. Её пальцы впились в плечо девушки, голос — ледяной, отчётливый, чтобы слышали все: — Моему брату не нужна девушка. Пока я не решу, какая ему подойдёт. Девушка побелела. Потом — побежала. А Алиса лишь рассмеялась, обняв Эбби за плечи, прижимая к себе так, что он почувствовал, как дрожит её тело от возбуждения, от ощущения власти. — Видишь? — прошептала она тогда, её губы коснулись его виска. — Они все понимают. Даже Оливер. Хоть он и пытается казаться грозным, на самом деле он просто… пешка. Сейчас, в полумраке комнаты, он снова услышал её голос: — Тебе не нужно никого искать. Я уже здесь. Я всегда буду здесь. А где‑то за пределами этого сумрака, в мире, где правила ещё имели значение, Оливер сидел в подворотне, крутя в руках нож‑бабочку. Он хмуро смотрел на экран телефона, где не было ни одного сообщения от Алисы, и сжимал кулаки, представляя, как врежет тому тихоне Эбби. Он не подозревал, что его «власть», его «сила» — лишь мишура перед той бурей, что разворачивалась в полутёмной комнате, где Алиса держала в руках не только сердце Эбби, но и нити, управляющие их судьбами. Её губы, пахнущие яблочной помадой, прижались к его скуле. Он застыл, превратившись в соляной столб у неё на коленях. Алиса провела языком по его дрожащему веку, словно пробуя на вкус его испарину — солёную, с горьковатым оттенком паники. — Ты весь дрожишь, — прошептала она прямо в ухо, её рука скользнула под расстёгнутую рубашку, ладонь прижалась к сердцу. Её ладонь на его груди казалась раскалённым утюгом, прожигающим тонкую хлопковую ткань. Ледяное пламя её касания парализовало сильнее любого страха. Каждое движение Алисы было обдуманным ходом, как в её любимых шахматах, где Эбби был королём, загнанным в угол. Внизу, в гостиной, хлопнула дверь. Голос Грейс, усталый и плоский, донёсся снизу: — Алиса! Эбби! Ужин! — Крикнула Грейс из кухни. Алиса замерла, её пальцы впились в его рёбра, оставляя белые отпечатки на коже. Потом тихо засмеялась, горячим дыханием обжигая его шею. — Иди скажи маме, что я сейчас спущусь, — она оттянула мочку его уха зубами, едва не до боли, — я всегда наблюдаю. Даже когда тебя нет. Особенно тогда. Эбби сорвался с её колен, спотыкаясь о ковёр. Рубашка болталась расстёгнутой. Он не смел поправить её при ней. Выбежав, парень побежал вниз. На кухне пахло пережаренным луком и усталостью. Грейс, не глядя, ставила перед ним тарелку с макаронами. Ложка задрожала в его руке. Мать повернулась, её взгляд, привычно скользнувший мимо, вдруг зацепился за расстёгнутый воротник, за красноватый след на шее, который он не успел прикрыть. На её лице промелькнуло что-то тяжёлое, усталое, почти узнавание. Но она лишь вздохнула, отвернулась к раковине. — Оденься прилично за столом. И… — она замолчала, глядя в тёмное окно, где отражалась её собственная поблёкшая тень. — Где Алиса? Тарелка с макаронами перед Эбби казалась мишенью. Он поднял вилку, и стук металла о керамику прозвучал как выстрел в гробовой тишине кухни. Грейс стояла у раковины, спиной к нему, но её поза была напряжена, будто она ловила каждый звук сверху. — Она скоро, — выдавил он, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Она всегда «скоро», — ответила Грейс, не оборачиваясь. В её голосе не было гнева, лишь та же усталая покорность, что и у него. — Пока еда не остынет. На лестнице послышались лёгкие, неспешные шаги. Алиса спускалась, будто выходила на сцену. Она вошла в кухню, и воздух вновь стал густым и тяжёлым. Села напротив Эбби, её нога под столом нащупала его голень, прижала. Он вздрогнул, но не отодвинул. — Паста? Снова? — её губы изогнулись в брезгливой гримасе. — Ешь, что дают, — машинально произнесла Грейс, садясь во главе стола. Её глаза, пустые и выцветшие, скользнули по расстёгнутому воротнику сына, затем метнулись к дочери. Алиса поймала этот взгляд и медленно улыбнулась, поднимая вилку. Она не стала есть. Она начала вертеть вилку в пальцах, заставляя свет играть на металле, рисуя блики на лице Эбби. Вилка в её пальцах была не столовым прибором, а остриём, ловящим блёклый свет кухонной лампы и отбрасывающим на его лицо бледный свет. Грейс замерла с поднесённой ко рту ложкой. Её взгляд, туманный и отстранённый секунду назад, внезапно прояснился, наткнувшись на немой диалог, который вёлся под деревянной столешницей. Она увидела, как горло Эбби сжалось в судорожном глотке, как его пальцы побелели, сжимая свою вилку. — Перестань, — прошептала мать, и это было не приказание, а плоская, истощённая мольба. Алиса лишь приподняла бровь, опустив взгляд на свою тарелку. Но её нога не отступила ни на миллиметр. Наоборот, она двинулась выше, кромка её ботинка скользнула под брючину и коснулась икры. Холодная молния страха и чего-то острее пронзила Эбби. Он закусил губу, чувствуя, как жар стыда заливает уши. — Что «перестань», мама? — Алиса наконец подняла глаза, невинные и широкие, как у совёнка. — Я просто сижу. Мы просто едим. Разве не так, братик? Под столом её ступня легла ему на колено, полная, властная тяжесть. Грейс медленно поставила ложку, звук был похож на похоронный звон. Она смотрела на дочь, и в её глазах на миг вспыхнуло нечто древнее и дикое — не гнев, а холодное, животное понимание. Понимание игры, в которую она не решалась вступить. — Да, — выдавил Эбби, и это слово обожгло ему горло. — Мы просто едим. Алиса улыбнулась, довольная. Она отвела ногу, дав ему передышку, которая была хуже пытки, потому что была временной. Её взгляд упал на синяк-отпечаток на его шее, тёмное клеймо, видимое всем в желтоватом свете лампы. Грейс встала. Стул с визгом отъехал по полу. — Я пойду… проверю почту, — пробормотала она, и её отступление было громче любого крика. Её тень мелькнула в дверном проёме и исчезла. В кухне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Алиса убрала ногу. — Знаешь, иногда я рада, что она так часто уходит. — Значит, остались только мы, — она облокотилась на стол, подперев подбородок ладонью. — Ты весь в поту. От страха? Или от чего-то еще? Она протянула руку через стол. Кончик её указательного пальца, холодный и влажный от стакана, коснулся тыльной стороны его ладони, медленно пополз к запястью, к пульсирующей вене. Её прикосновение было похоже на ползание насекомого — отталкивающее и гипнотизирующее.