Семья демонесы

[2010 24. 06.10] Алиса стояла у окна больничной палаты, прижав ладони к прохладному стеклу. За окном кружились первые осенние листья — рыжие, золотые, багряные, — но она не видела этой красоты. В её голове снова и снова прокручивался момент, когда крошечный Эбби рассмеялся, встретившись с ней взглядом. «Он не заплакал… Он рассмеялся». Эта мысль согревала её изнутри, словно маленький огонёк в ледяной пустыне её одиночества. Она повернулась к матери, которая устало опустилась на кровать. — Мама, — голос Алисы звучал непривычно тихо, почти робко, — а можно я буду заботиться о нём? Грейс подняла глаза, в них мелькнуло что‑то похожее на удивление, а потом — на нежность. Она слабо улыбнулась: — Ты ведь ещё сама ребёнок, Алиса. — Но я уже большая! — возразила девочка, выпрямившись. В её глазах загорелся упрямый огонь. — Я буду защищать его. Никто не посмеет его обидеть. Грейс вздохнула, провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы бесконечной усталости. — Хорошо, — наконец сказала она. — Но помни: ты не одна. У него есть я, есть… Она не договорила. В дверях появилась медсестра с Эбби на руках. Малыш мирно спал, его крошечные пальчики сжимались и разжимались во сне. — Пора кормить, — мягко сказала медсестра, передавая ребёнка Грейс. Алиса подошла ближе, зачарованно наблюдая, как мать прикладывает Эбби к груди. Её сердце снова сжалось от странного, нового чувства — не холодного одиночества, а тёплого, почти болезненного желания оберегать.

***

Алисе было шесть, когда мама принесла домой этот кричащий свёрток. Грейс устало положила его в кроватку, сказав: «Теперь у тебя есть братик. Береги его». А потом ушла в свою комнату и закрыла дверь. Тишина квартиры снова сгустилась, но теперь в ней был этот новый звук — слабый писк. Алиса подошла к кроватке на цыпочках. Красное морщинистое лицо, сжатые кулачки. Она сунула палец в крошечную ладонь. Хватка была удивительно сильной. И вдруг он перестал плакать. Его глаза, мутно-синие, невидящие, уставились куда-то мимо неё, но Алисе показалось, что он смотрит прямо в неё. В её пустое, одинокое место. «Он мой», — подумала она тогда, и мысль обожгла изнутри, сладко и больно. Дома всё изменилось. Комната Алисы, прежде захламлённая книгами и рисунками, теперь делилась на две части: её уголок с письменным столом и книжными стеллажами и крошечное пространство для Эбби с колыбелькой, пеленальным столиком и горкой мягких игрушек. В его первом смехе своего брата Алиса услышала звон разбивающихся оков собственного одиночества и скуки. Она принесла клятву — станет его единственной защитой. И ОНА СТАЛА! В одиннадцать она избила первоклассника, посмевшего дёрнуть брата за волосы. Её собственные ссадины горели слаще любой победы. В тринадцать она методично уничтожила репутацию одноклассницы, надумавшей пригласить Эбби на день рождения. Социальная изоляция брата была её творением — уютной, безопасной клеткой, где кроме неё не было никого. Грейс, вечно занятая работой, видела лишь образованию заботу старшей сестры. Когда Эбби исполнилось шесть, он спросил, почему с ним не играют другие дети. Алиса, которой тогда было пятнадцать, присела на корточки, взяла его лицо в ладони и сказала, прижимаясь лбом к его лбу: «Потому что я — твой лучший друг. Единственный, который нужен». Её дыхание пахло мятой и чем-то острым — тревогой, которую он ещё не умел называть. Одержимость росла вместе с ними, пуская корни в каждый день. Даже когда он спал. Она не оставляла его, смотря на него, пока грудь не наполнилась густым, удушающим чувством, сладким как патока. В шесть лет Алиса положила палец в его крошечный кулачок, и хватка была такой цепкой, что она почувствовала — это знак. «Он мой, — прошептала она красному морщинистому личику, — и я твоя. Навсегда». Её мир, прежде серый и тихий, обрёл ось. Грейс, вечно уставшая от работы и одинокого материнства, лишь благодарила судьбу за такую помощницу. Она не видела, как Алиса в тринадцать лет искусно сеяла слухи, делая брата изгоем в начальной школе. Его социальная изоляция была её самым бережным творением. Когда ему было шесть, а ей одиннадцать, он спросил, почему у него нет друзей. Она притянула его к себе, её губы почти касались его уха. «Потому что у тебя есть я. Больше никого не нужно». Её дыхание, пахнущее мятной жвачкой и чем-то тёмным, смутило его.

***

В один из школьных дней Эбби, как обычно, сидел в "гордом" одиночестве в школьной столовой. К нему подошла девушка. «Привет, ты же Эбби, верно?» — спросила она, и её голос звенел как колокольчик, который нужно раздавить. Эбби был удивлён: впервые за все 15 лет с ним заговорил кто-то кроме его сестры, матери и тёти Малум. — Да, а ты? — Я Лана, — ответила она, усаживаясь рядом. Лана улыбнулась, и эта улыбка была как солнечный зайчик на грязном асфальте — наглая и неуместная. Её рыжие волосы пахли клубничным шампунем, запах, который резанул Эбби по нервам своей чужеродной сладостью. — Видела, как ты рисуешь в одиночестве на заднем дворе. Это круто, — сказала она, отломив кусочек от своего сырка. Её палец случайно коснулся его руки, — но можно вопрос: почему ты всегда один? У тебя нет друзей? — Я... Это трудно объяснить, — Эбби начал нервничать. Он ожидал, что она уйдёт от скуки или ещё что-то, но нет, она осталась рядом, все также улыбаясь. — Оу, прости, если надавила на больное, — девушка вытянула руку, на которой была носочная кукла. Неожиданно она тыкнула в щеку парня, — тогда, если ты не против, я стану твоим другом. Эбби улыбнулся. Это была ошибка. Алиса наблюдала из-за угла, её пальцы впились в штукатурку стены. Ржавчина окрасила подушечки. Она не помнила, как оказалась рядом. Помнила только хруст — не кости, а куртки Ланы, когда она рванула девочку за руку назад. Помнила расширенные испуганные глаза брата. Помнила свой собственный голос, тихий и вязкий, как смола. Лана попыталась вырваться. — Прошу! Прошу, отпусти! — Кричала она, пытаясь вырваться. Мольба девушки повисла в воздухе. Алиса почувствовала, как в висках застучал горячий сладкий пульс. Она не ударила. Она взяла. Взяла тонкую руку Ланы в свои уже сильные, узловатые пальцы и, глядя ей прямо в глаза, начала отводить в сторону — медленно, с почти материнской нежностью. Сустав плеча издал влажный щелчок, когда вышел из впадины. Потом был только тихий, воющий звук, который издавала Лана, и хруст тканей, когда Алиса дёрнула сильнее. Рука повисла под неестественным, ужасающим углом. Эбби плакал. Громко, истерично. Алиса отпустила бледную, онемевшую от шока Лану и присела перед братом. Её ладони, липкие от чужого пота, обхватили его тело, прижимая парня к себе. — Тише-тише, всё хорошо, давай пойдём в мою комнату и обсудим это, — после этих слов она вместе с яблочным исчезли, не оставив ни следа своего пребывания. В тот же день в комнату Алисы пришёл Оливер. Она хотела убить его, как и любого другого, кто придёт в её комнату, но на удивление он не боялся её, нет, он был невероятно восхищен. Это заинтересовало Алису, поэтому она позволила Оливеру жить и делать, считай, всё что угодно в школе. С того момента жизнь нашего бедолаги стала ещё большим адом, чем раньше. Алиса усадила Эбби на свою кровать, аккуратно поправила прядь волос, упавшую на его мокрое от слёз лицо. — Тише, малыш, — её голос звучал низко и ровно, словно она напевала забытую колыбельную. — Всё позади. Никто не посмеет к тебе приблизиться. Она обхватила его руками, прижала к себе. Эбби дрожал, уткнувшись лицом в её плечо. Его пальцы вцепились в ткань её рубашки, словно он боялся, что она исчезнет. — Почему… почему ты так сделала? — прошептал он, едва разбираемый сквозь всхлипы. — Она просто… просто хотела подружиться… Алиса замерла. В её глазах вспыхнул холодный огонь, но она сдержала рвущиеся наружу слова. Вместо этого она мягко отстранила его, взяла за плечи и посмотрела прямо в глаза. — Потому что я — твой друг. Единственный, кто тебе нужен. Помнишь? Эбби хотел что‑то сказать, но в этот момент дверь скрипнула. На пороге стоял Оливер. Его взгляд скользнул по заплаканному лицу Эбби, по руке Алисы, всё ещё лежащей на его плече, и на губах появилась едва заметная улыбка — не насмешливая, не издевательская, а… восхищённая. Алиса резко встала, её пальцы сжались в кулаки. Она двинулась к нему, каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине комнаты. — Ты не должен был сюда приходить, — её голос прозвучал как лезвие, холодное и острое. Оливер не отступил. Напротив, он шагнул вперёд, глядя на неё с тем же странным блеском в глазах. — Я видел, что ты сделала, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Это было… потрясающе. Алиса остановилась. Её рука дрогнула. — Что ты несёшь? — Ты защищала его, — продолжил Оливер, не отводя взгляда. — Без колебаний. Без страха. Ты разорвала её, как бумагу, ради него. Это… красиво. В комнате повисла тяжёлая тишина. Эбби, всё ещё сидя на кровати, переводил взгляд с сестры на незнакомца, не понимая, что происходит. Алиса медленно разжала кулаки. — Ты… не боишься меня? — спросила она, и в её голосе прозвучало нечто, чего она сама не ожидала — любопытство. Оливер улыбнулся шире. — Должен? Она изучала его лицо, пытаясь найти следы лжи, страха, притворства. Но видела только искреннее восхищение — странное, пугающее, но… притягательное. — Уходи, — наконец сказала она, но уже без прежней ярости. — И если ещё раз сунешься сюда без разрешения… — Я приду снова, — перебил он, не дожидаясь угрозы. — Потому что мне интересно. Ты интересна. Он развернулся и вышел, оставив дверь слегка приоткрытой. Алиса стояла, глядя на этот проём, где только что исчез Оливер. Внутри неё разрасталось незнакомое чувство — не гнев, не тревога, а что‑то похожее на… интерес. Эбби шмыгнул носом. — Он странный. Алиса обернулась, снова подошла к нему, села рядом. — Да, — согласилась она, но её мысли были уже не только о брате. — Очень странный. Она обняла его, но взгляд её всё ещё был прикован к двери. Он не испугался. Он восхищался. Эта мысль пульсировала в её голове, как новый ритм, как обещание чего‑то неизведанного.