Amerika ist wunderbar

Боулинг-шар с глухим стуком скатился в желоб, даже не задев ни одной кегли. Киркоров закатил глаза, откидываясь на пластиковом сиденье с таким драматизмом, будто только что провалил повторно прослушивание в ГИТИС. — Опять! Это же невозможно! Я же точно прицеливался! Он тыкал пальцем в воздух, будто дорожка была виновата в его промахе. Никита, уже держа свой шар наготове, прошёлся мимо с лёгкой усмешкой. — Фил, если бы ты так же точно прицеливался, как ты врал о победе над О’Салливаном, у тебя бы уже был страйк. Филипп фыркнул, потягивая колу через соломинку — единственное удовольствие в этом заведении, где пахло поганой кухней и дезинфекцией. Его ноги нервно подёргивались в этих липких, поношенных боулинг-туфлях, которые кто-то до него уже надевал. Он мысленно представлял себе грибковые культуры, процветающие в этой синтетической синеве, и едва сдерживал рвотный позыв. — Я же говорил — это варварский спорт для плебеев, — он бубнил, разминая пальцы ног, словно пытаясь стряхнуть с них невидимую заразу. Никита тем временем подошёл к дорожке, слегка покачивая бёдрами — специально, Филипп был уверен, — и замер перед броском. Киркоров медленно провёл языком по губам, наблюдая, как обтягивающие джинсы напряглись над округлыми ягодицами. «Ещё немного — и этот ублюдок специально наклонится ниже», — подумал он, чувствуя, как кровь приливает не туда, куда следовало бы в приличном обществе. Шар с глухим ударом покатился по лакированной поверхности, выписывая идеальную дугу. — Страйк! Никита обернулся с торжествующей ухмылкой, застыв в позе победителя, и Киркоров едва не поперхнулся колой. — Ты как это делаешь? — он недовольно постучал соломинкой по краю стакана. — Я же тебе говорил — ты жульничаешь, врушка! У тебя шары с магнитами! Тут явно подстава! Никита лишь рассмеялся, подхватывая новый снаряд — его пальцы скользнули по полированной поверхности с привычной ловкостью. — Фил, может, хватит ныть? Просто признай, что я лучше. А ты сосёшь в боулинге. Его глаза блестели, как у кота, который только что скинул вазу с подоконника и теперь наблюдает за последствиями. Филипп резко поставил стакан с колой, чуть не расплескав напиток. — Я сосу!? Ты слово такое даже забудь по отношению ко мне. Да я, между прочим, никогда, нигде и ни в чём не сосал! Ни в спорте, ни в шоу-бизнесе, ни тем более… Он выпрямился, стараясь выглядеть величественно в уродливых боулинг-туфлях. — …в постели. Никита медленно провёл языком по нижней губе, играючи покручивая шар в руках. — Ну тогда докажи, король. Страйк — и ты свободен. Промах — и всё бывает в первый раз. — Манипулятор хренов. Какой первый раз? Какой страйк? У меня импланты в бицепсах, придурок, мне нельзя тяжести поднимать. Сколько эти шары весят, а? Килограмм пять, не меньше! Мне Хайдаров лично запретил — сказал только микрофон в руках держать. Киркоров яростно тыкал пальцем в сторону боулинг-шара, словно тот лично оскорбил его предков. Никита лишь рассмеялся, перекатывая снаряд между ладонями с неприличной лёгкостью. — Давай без отмазок, Фил. Боишься — так и скажи. Или ты только языком работать мастер? Он нарочито медленно облизнул губы, наблюдая, как у Киркорова дёргается веко. — Я предлагаю честное пари. Ты сейчас выбьешь страйк — и я отсосу тебе прямо здесь в туалете. Промахнешься — поменяемся ролями. Филипп скривился, мысль о том, чтобы опуститься на колени перед этим рыжим выскочкой, казалась ему абсурдной. Но его азарт уже разгорелся, а уверенность в собственной непогрешимости подогревала его самолюбие. — По рукам, — он протянул ладонь, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя пальцы слегка подрагивали. — Только не чавкай, рыжий, когда будешь давиться моим королевским достоинством. Никита рассмеялся, хлопнув его по руке с такой силой, что Киркоров чуть не свалился с пластикового сиденья. — Ой, Филяй, это твоим губам придётся работать, а не твоему королевскому достоинству. Он провёл языком по верхним зубам, наблюдая, как Филипп резко напрягается, осознавая возможные последствия. Народный артист за свою долгую карьеру давал на клык лишь пару раз, да и то — первый раз в юности, когда после пьянки на фестивале «Славянский базар» отрабатывал долг перед албанским продюсером, а второй — три года назад, в качестве «эксклюзивного подарка» Максу на день рождения вместо заказанного им Rolex. Киркоров резко поднялся, поправляя джинсы, которые внезапно стали ему тесны в районе ширинки. — Ну и какой шар мне брать? Он нервно провёл ладонью по лицу, ощущая, как вспотел лоб. Никита ехидно улыбнулся: — Тут взрослые шары от шести до шестнадцати фунтов, а тебе, как обладателю имплантов, наверное, с розовым на три годика играть? — Меня раздражают эти твои розовые шары, — Филипп фыркнул, отталкивая от себя детский снаряд цвета дешёвой жевательной резинки. — А ещё, дай угадаю, сиськи и микрофон? — выдал Пресняков базовый минимум вещей, вызывающих у Киркорова неприязнь. Никите нравилось выводить Филиппа из себя с детства, бесить Киркорова было семейным развлечением, передающимся по наследству от бабушки. Смотреть, как он раздувался, как индюк на сельской ярмарке, будто вот-вот лопнет от напряжения, было чистым удовольствием. Всей семьёй наблюдать, как Киркоров отреагирует на новое интервью Пугачёвой или какое-нибудь «юмористическое» высказывание внезапно похорошевшего и ставшего крашем среди миллениалов Галкина — было чем-то вроде семейного сериала про их личного клоуна. Филипп схватил стандартный шар, потянувшись за ним с такой грацией, будто поднимал с земли кирпич после пластики поясницы. — Ты взял десятифунтовый, это четыре с половиной кило. Никита лениво указал на цифру «10», выгравированную на шаре Филиппа. — Даже твой мясник Хайдаров одобрил бы внезапный подход на грани самопожертвования накануне разрыва той силиконовой херни, что он тебе впихнул. Киркоров вдруг раздул ноздри, глаза его стали огромными, будто кто-то нажал на невидимый тумблер «истерика» в его мозгу. Азарт поднимался по жилам, как шампанское в бокале на новогоднем корпоративе — сначала незаметно, а потом вдруг с пеной и пузырями. Он резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Проиграть Преснякову? Ни за что. Киркоров ненавидел проигрывать — ненавидел всем нутром, каждой фиброй своего избалованного звездой существа. Что бы он ни делал, он должен был быть лучшим, первым, непревзойдённым. Даже если это касалось дурацкой игры с тяжёлыми снарядами и деревянными кеглями, на кону в которой стояли его рот и честь. — Я сделаю страйк, — прошептал он себе под нос, прицеливаясь с преувеличенной серьёзностью, его лицо исказилось в гримасе концентрации, будто он собирался не шар по дорожке запустить, а ядерную ракету. Пальцы его дрожали от напряжения, когда он отпустил снаряд — тот покатился, замер на мгновение на краю желоба и жалостно с грохотом сбил всего одну кеглю, оставив остальные стоять с вызывающим безразличием. — Ой, — Никита поставил локти на столик, подперев подбородок ладонями, его глаза блестели, как у кота, только что загнавшего канарейку в угол. — Ну что, Филипп Бедросович, готовишься к первому разу или будешь торговаться? — Ну и хуйня, — Киркоров плюнул на полированный пол дорожки, обвиняя в своей неудаче всё: от диспраксии после микроинсульта до неправильно подобранных боулинг-туфель, чтобы не признать очевидного — он просто играл как криворукий дед. — Этого не может быть. Я всегда выбиваю страйки, бросаю трёхочковые, забиваю голы и совершаю брейк-серии в снукере! Он тыкал пальцем в воздух, раздувая щёки и перечисляя несуществующие спортивные подвиги, словно вспоминая сценарий забытого сериала про себя-супергероя. Никита медленно поднялся с пластикового стула, закатывая рукава клетчатой рубашки, обнажая татуировку совы на предплечье. — Ох, Филяй… Он провёл языком по зубам с преувеличенной театральностью. — Пойдём. Долг платежом красен. Его пальцы скользнули под локоть Киркорова, хватая его не как добычу, а скорее как забытый зонт в гардеробе. Филипп пошатнулся, глядя на дверь с табличкой «WC», будто это врата в личный ад. Тусклая лампочка мерцала над раковиной, когда Филипп шагнул в кабинку, его отражение в зеркале казалось ему чужим — старческим, усталым, с глазами, полными немого вопроса. Он не узнавал себя в этом человеке, который вот-вот опустится на колени перед внуком своей бывшей жены. Никита прикрыл дверь на щеколду и повернулся к нему, его руки легли на плечи Киркорова, мягко поглаживая напряжённые мускулы. — Филипп Бедросович, — прошептал он, целуя уголок его рта, — расстегните свои джинсы. Никита щёлкнул пряжкой ремня Киркорова, и тот вздрогнул, чувствуя, как ладони Преснякова скользят по его животу, нежно, почти любовно, обхватывая его член через джинсу. Филипп зажмурился, когда Никита притянул его к себе, их губы слились в странном поцелуе — нежном и требовательном одновременно. — Минет — это не позор, — прошептал Никита между поцелуями, его пальцы медленно расстёгивали ширинку Филиппа. — Это форма близости. Его руки скользнули вниз, освобождая орган Киркорова, уже наполовину возбуждённый, несмотря на внутренний протест артиста. — Попробуй… тебе понравится. Никита аккуратно взял пальцами Филиппа за подбородок, медленно направляя его вниз — словно предлагал ему выбор, который, впрочем, уже был предрешён пари. Филипп опустился на колени, его ладони дрожали, когда он упёрся ими в холодный кафельный пол. Перед его лицом возник член Никиты — упругий, тёплый, с лёгким мускусным запахом кожи. Пресняков смотрел на него сверху вниз, его пальцы медленно вплетались в седые пряди Киркорова, нежно направляя его голову вперёд. — Я не могу, — прошептал Филипп, закрывая глаза. Перед ним всплыл образ Макса — он тоже стоял так, сжав его волосы в кулак, но жёстко, безжалостно, словно мстил за что-то. Единственный раз, когда любовник получил право овладеть Киркоровым — он поиздевался по полной. В свой день рождения он трахал его рот с такой силой, что Филипп давился, Максим рычал, унижал, кончил на лицо, с довольной ухмылкой наблюдая, как король эстрады вытирает сперму рукавом дизайнерского пиджака от Balmain, и тут же ушёл к Виталику и дружкам-братанам, оставив его одного с чувством опустошённости. А на следующий день Киркоров подарил ему чёртов Rolex, будто пытаясь купить прощение, хотя даже не понимал, за что его наказали. — Я не могу, — повторил он, чувствуя, как его тело напрягается в протесте, но Никита мягко погладил его щёку. — Ты можешь, — Никита коснулся его губ кончиком члена. — Только ты контролируешь ситуацию. Это я отдаю себя тебе, понимаешь? Его пальцы скользнули по вискам Филиппа, мягко массируя. — Делай так, как тебе нравится. Помогай себе руками. Соси, кусай, дразни — доминируй, ты это любишь. Филипп приоткрыл рот, его язык коснулся горячей кожи — медленно, экспериментально, как будто пробуя новое блюдо в дорогом ресторане. Никита вздохнул, его пальцы дрогнули в волосах артиста, но не сжались. — Да, вот так, — он прошептал, когда Киркоров неожиданно взял инициативу, обхватив основание члена ладонью и резко втянув его в рот до середины. Филипп чувствовал, как его собственное тело отзывается на это — странное, почти болезненное возбуждение смешивалось с гордостью за технику. Он вспомнил все те порнофильмы, которые смотрел, играя с утренним стояком и равнодушно наблюдая за профессиональными минетами актрис. Теперь он применял теорию — чередовал глубину, работал языком по венам, даже попробовал вибрацию голосовых связок, профессионального инструмента певца. Никита застонал, его бёдра подались вперёд, когда Филипп через силу расслабил горло и принял его глубже. Одной рукой Киркоров стимулировал яички Никиты, другой — двигал по своему собственному члену в ритм движениям головы, будто даже в подчинении оставался режиссёром процесса. Его пальцы скользнули ниже, к промежности Преснякова, где он нащупал напряжение мускулов и неожиданно для себя втёрся подушечкой большого пальца в тугую складку. Никита ахнул, его руки впились в седые пряди Киркорова. — Я сейчас кончу, — прошептал он, с трудом сдерживаясь. Филипп тут же отстранился, его лицо исказила гримаса отвращения. — В унитаз, — пробормотал он, резко поворачиваясь к белой фаянсовой чаше. — Даже не мечтай, чтоб я… Он не договорил, сфокусировавшись на работе руками — его пальцы двигались по стволу Никиты, доводя до финала процесс. Сперма брызнула струёй на гладкую поверхность воды, и Киркоров тут же кончил сам, сдавленно охнув в кулак с туалетной бумагой, прежде чем резко дёрнуть за ручку смыва. — Крышку закрой! — Филипп резко опустил сиденье унитаза, вытирая пальцы о бумагу с маниакальной тщательностью. — Деньги в трубу улетают, Никита, фэншуй, мать твою Кристину Эдмундовну!