Amerika ist wunderbar

Дождь застучал по крыше такси, когда под пальто, украшенным вышивкой в виде павлиньих перьев, Филипп нервно сжимал в руках коробку с кроссовками ограниченной серии Balenciaga, которые он в срочном порядке выкупил по пути из боулинга у барыги за сумму, сравнимую с гонораром за выступление в провинции. Эти чёртовы кроссовки Максим выпрашивал три месяца, и теперь они должны были стать щитом от возможной истерики любовника перед концертом Мадонны, если тот узнает, что Филипп провёл всю ночь и утро с Никитой, прикрываясь расплывчатыми отговорками о срочных делах после корпоратива. Артист морщился, воображая, как завтра эта обувь окажется в инстаграме его любовника, и особенно сумасшедшие и извращённые подписчики побегут строчить фанфики про подарок от короля для его братана, обделённого умственными способностями. Филипп сжал коробку так, что картон смялся, и вдруг представил, как этот идиот, Максим, будет визжать от восторга, прыгать на месте и тыкаться мокрым носом в его шею, словно щенок, нашедший кость, как только увидит заветную пару кроссовок. Киркоров ненавидел эту наигранную детскую непосредственность в расчётливом мужике за тридцать, но что-то внутри него замирало каждый раз, когда Максим действительно искренне радовался таким подаркам. В такие моменты он напоминал Филиппу его самого в молодости — восторженного, наивного, ещё не пресытившегося всем на свете. — Мальчик мой, — шептал тогда Киркоров, гладя его по голове, — ты же знаешь, что я тебя люблю? А Максим кивал, сжимая его пальцы своими здоровенными лапами, и отвечал: — Конечно, братан, я твой навсегда. Эти слова, несмотря на всю их лживость, грели душу Филиппа лучше любого вискаря. Никитушка тоже грел душу народного артиста, но как-то совсем иначе… — Ёбаный в рот, — Филипп выругался, обнаружив, что лифт в элитном доме снова сломан. — Хорошо, что я за коммуналку нигде не плачу! Он закатил глаза и потянулся за сигаретой, но передумал — переться на пятый этаж с коробкой в руках и без воздуха в лёгких было бы слишком даже для его мазохистских наклонностей. — Точно спортом займусь с понедельника, — пробормотал Киркоров, пыхтя на третьем пролёте и чувствуя, как в висках пульсирует кровь, приближая очередной инсульт. — Бегать буду, плавать, турник, планка, в зал… Он мысленно перечислял все знакомые слова, связанные с физической активностью, как будто реально собирался их практиковать с новой недели, а не просто использовать в интервью для образа «спортсмэна». Когда он наконец дополз до двери и судорожно закопошился в карманах, ища ключи, его музыкальный слух уловил странные звуки из квартиры — ритмичный стук, женские стоны и знакомое похабное хрюканье Максима. Филипп открыл дверь и направился в спальню, как сомнамбула, не веря в реальность происходящего. Картина предстала перед ним во всей красе: Максим, пьяный и обдолбанный до состояния овоща, методично сношал какую-то рыжую девку с силиконовыми губами и сиськами, которые казались больше, чем его собственная голова. Они были натянуты, как барабаны, и неестественно двигались, когда Максим толкал её в ритме какой-то хардбасной музыки из телефона. Сам Максим при этом был в коллекционных кроссовках Nike с красной подошвой, носков не было — это бесило Киркорова больше всего. Сраные найки стоили целое состояние, а он даже носки надеть не мог, свинья! — Подарок тебе принёс, — Филипп процедил сквозь зубы, бросая коробку с брендовой обувью на кровать так, что та приземлилась прямо между голых ног рыжей дамочки. — Но ты, видимо, занят. Максим даже не замедлил ритм, только заорал: — Спасибо, братан! — и потянулся к коробке одной рукой, другой продолжая держать пластиковую богиню за бедро. Киркоров медленно расстегнул пальто, повесил его на вешалку, и сел в кресло у окна, закинув ногу на ногу. Он достал сигарету, закурил и выпустил дым в сторону парочки, наблюдая, как Максим тычется носом в крышку коробки, словно собака, учуявшая лакомство. — Фил, ну ты даёшь! — любовник захихикал, наконец разорвав упаковку и вывалив кроссовки на простыни. Он даже на секунду отвлёкся от процесса, чтобы рассмотреть фурнитуру. Девка под ним застонала от невнимания, но Максим тут же вернулся к делу, не прерывая ритма. — Братан, ну ты прям отец родной, я тебя люблю! — он бросил довольный взгляд на Филиппа, который невозмутимо докуривал сигарету у окна. — Если эта шлюха ещё будет здесь, когда я выйду из душа, ты будешь искать нового работодателя, — Филипп бросил через плечо, стягивая рубашку и бросая её прямо на лицо Максиму. Тот захихикал, но даже не замедлил движений. Киркоров щёлкнул пальцами перед рыжей мордой девки: — Она хотя бы говорит по-русски или только мычит? Максим, запыхавшись, выдавил: — Она же звезда онлифанс, братан, ты чё, не узнал? Филипп закатил глаза и направился в ванную, но на пороге обернулся: — Чем накачались? — Ну… мефом, — Максим запнулся, вгоняя очередной толчок в рыжую тушку, отчего та завизжала, будто поросёнок под ножом. — Мефедрон, братан, ну ты ж знаешь… Его глаза были стеклянными, зрачки расширенными до состояния блюдец. Киркоров вздохнул, снимая джинсы и аккуратно складывая их на спинку стула. — Под мефом секс — огонь, — философски заметил Филипп с грустью с порога ванной, — а без него — сплошное разочарование. Как будто смотришь чёрно-белый телевизор после QLED. Ладно, не буду мешать. Он щёлкнул замком душевой кабины и включил воду на полную мощность, чтобы заглушить хрюканье Максима и визги онлифанс-дивы. Струи кипятка обжигали кожу, но Киркоров стоял неподвижно, наблюдая, как дрожат его пальцы — не от температуры, а от внезапно накатившей ломки при упоминании мефедрона. Мозг услужливо подкидывал воспоминания: как легко было выдерживать ночные афтепати под кайфом, как ярко светились софиты на сцене после дорожки, какой безграничной казалась выносливость, когда накачанный до состояния быка, он трахал Максима до потери пульса, как легко было, как весело, как беззаботно, без этой вечной тоски в груди… Филипп резко схватился за смеситель, чтобы не упасть — перед глазами поплыли пятна, а в горле встал ком. — Хорошо, что завязал, — прошептал он в пустоту, зная, что это очередная ложь самому себе, вроде обещаний «заняться спортом с понедельника». Вода смывала пену с дорогого геля для душа от LOEWE в сливное отверстие, и Киркоров вдруг представил, как туда же утекают его деньги, время, нервы — вся его жизнь, кругами, в канализацию. За стеклом кабины мелькнула тень рыжей нимфоманки, спешно натягивающей леопардовый боди. Филипп намылил волосы, притворяясь, что не видит, как она тычется в дверь, забыв, где выход. — Вон там, милая, — равнодушно кивнул он мыльной головой в сторону коридора, выдавливая из себя галантность. Трахать даму Киркорову не хотелось — хотелось лишь одного: чтобы эта клоунада поскорее закончилась, и он смог спокойно отправиться на концерт Мадонны, ради которого и терпел весь этот цирк. Поэтому дама испарилась, оставив после себя только запах дешёвого парфюма и пятно на простыне. Филипп вышел, завернувшись в махровый синий халат, с каплями воды, стекающими по шее в вырез. В спальне пахло потом, резким парфюмом и сексом. Максим лежал навзничь, раскинув ноги, с пустым взглядом в потолок и сигаретой в зубах. Кроссовки Balenciaga уже красовались на его ступнях — опять без носков, мерзавец. — Ты же знаешь мои правила, — голос Киркорова прозвучал слишком ровно для той ярости, что клокотала внутри. — Я же просил не водить сюда своих подружек и друзей или как ты их там называешь. Он провёл пальцем по крышке коробки из-под Balenciaga, осознавая свою глупость. Максим лишь хмыкнул, затягиваясь сигаретой глубже, чем стоило бы, и выпустил дым прямо в потолок. — Братан, ну она же звезда, тебе бы понравилось, у неё миллион подписчиков. Филипп стиснул зубы до хруста. Этот идиот даже не понимал, в чём проблема. — Мне похер кто она там, — он проговорил медленно, словно объясняя что-то ребёнку, — миллион подписчиков, миллиард… Ты здесь спишь и ешь на мои деньги, значит правила устанавливаю я. Я не хочу видеть чужих тел в своих простынях. Это что, сложно? Максим снова хмыкнул, но уже менее уверенно. Он приподнялся на локтях, и Киркоров увидел, как его зрачки медленно сужаются от света люстры — значит, кайф уже спадал. — Братан, ну я же не… — он начал оправдываться, но Филипп резко перебил его, снимая с пальца обручальное кольцо и кладя его на тумбочку со звонким стуком. — Ты знаешь, сколько мне стоит твоя московская «жена»? — Киркоров говорил сквозь зубы, глядя в окно. — Я содержу эту бабу, чтобы у тебя перед братанами было прикрытие, что ты не педик. Брата твоего содеру, мать, всю семью. Тебя содержу. Я — твой отец, брат, муж, сват, работодатель и ебаный кошелёк в одном лице. Я разве многого просил? Не водить в мой дом всяких сомнительных личностей, вот и всё. Филипп закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Максима сплетаются с его собственными — грубые, с мозолями от тренажёрного зала, но сейчас неуверенные, почти робкие. — Братан, ну ты же знаешь, я без тебя никуда, — Максим прошептал, прижимаясь лбом к его плечу. — И я, — мысленно ответил Киркоров, но вслух лишь вздохнул, ненавидя себя за эту слабость и надевая обручальное кольцо обратно. — Как тебе кроссовки? — спросил он вместо этого, показывая на Balenciaga, которые Максим уже успел заляпать в чём-то неизвестного происхождения. — Огонь! — завопил тот, тут же забыв о моменте нежности, и начал прыгать по кровати, как пятилетка на сахаре. Филипп наблюдал за этим с усталой нежностью, понимая, что вот этот дурацкий танец и есть причина, почему он всё ещё терпит этого идиота.