Хогвартс: Инструкция по эксплуатации (Гарри Поттер)

Проклятие тишины и первый крик

Темнота не была черной. У нее не было цвета, как не было веса, запаха или направления. Это была абсолютная, звенящая пустота, в которой время зациклилось само на себе. Первой пришла мысль. Чистая, сухая, лишенная эмоционального окраса. «Я всё еще существую. Какая ирония». Он помнил удар. Помнил, как хрустнул его собственный скелет, как сознание погасло, словно выключенный рубильник. Это был финал. Точка. Конец истории двадцатипятилетнего парня, который слишком любил поиграть с гравитацией. Но если это конец, то почему он всё еще может задавать вопросы? Где обещанный свет в конце туннеля? Где райские кущи, девственницы или хотя бы адские сковородки, которыми пугали верующие? Он никогда не был религиозным. Как человек с научным складом ума, он всегда полагал, что сознание — лишь побочный продукт нейронных связей. Есть импульс — есть личность. Нет импульса — нет ничего. Он допускал вероятное бытие неких высших сущностей, своего рода «архитекторов» или энергетических форм жизни, но без фанатизма и молитв. Зачем верить в то, что нельзя потрогать или измерить? И вот теперь он здесь. В месте, которое невозможно измерить. «Ладно, допустим. Душа — это не сказка. И вот она я, запертая в бесконечном ничто. Это либо затянувшаяся предсмертная галлюцинация, где мозг сжигает остатки кислорода, растягивая секунду в вечность, либо я обречен на созерцание собственной пустоты до конца времен». От этой мысли стало тошно. Больше всего на свете он ненавидел скуку. Ему всегда было мало обыденного мира: серых офисов, предсказуемых маршрутов, вежливых улыбок. Именно поэтому он прыгал с самолетов и искал самые опасные волны. А теперь? Теперь его ждала самая скучная пытка во вселенной — отсутствие раздражителей. «Люди действительно обречены на страдания, если даже после смерти им не дают просто выключиться». Чтобы не сойти с ума, он начал по памяти воспроизводить музыку. Сначала это был старый добрый рок, потом тяжелые биты электроники, под которые он привык летать в вингсьюте. Мелодия звучала в голове четко, резонируя в несуществующих ушах. «Если я умер, почему я всё еще «Я»? Можно ли просто раствориться? Эй, кто-нибудь, нажмите кнопку «delete»! Сознание без тела — это дефект проектирования!» Вселенная, казалось, только и ждала этой жалобы. Внезапно пустота вздрогнула. Его не просто потянуло — его бесцеремонно вытолкнуло из комфортного оцепенения. Пространство вокруг сжалось, приобретая плотность. Он почувствовал тепло. Настоящее, физическое тепло. А еще — трение. «Вы серьезно? Нет-нет-нет, только не говорите мне, что это…» Ощущения нарастали с пугающей скоростью. Стены его нынешнего пристанища начали сокращаться, выталкивая его наружу. Это было физически тяжело, почти болезненно. Сознание взрослого мужчины, запертое в крошечном, едва сформировавшемся теле, металось в панике. Вдруг чьи-то огромные — по его ощущениям — конечности обхватили его голову. Резкий рывок, и на смену уютному, влажному теплу чрева пришел обжигающий, невыносимый холод. Первый вдох. Легкие будто наполнили расплавленным свинцом. Новорожденный хотел выругаться, потребовать объяснений, но вместо слов из груди вырвался лишь сдавленный хрип. Боль была острой, первобытной, но он заставил себя терпеть, пытаясь осознать происходящее. Глаза открылись не сразу. Веки казались пудовыми гирями. Когда же ему удалось их разомкнуть, на него обрушился ослепительный, стерильно-белый свет. Очертания мира были мутными, расплывчатыми, словно он смотрел через слой матового стекла. И тут его начали бить. Кто-то довольно увесисто хлопнул его по спине, раз, другой. «Какого черта?!» — взревел он мысленно. — «Я только что родился, а меня уже избивают? Что за садистские методы в этой больнице?! Вы вообще в курсе, что такое права человека?» Понимая, что экзекуция не прекратится, пока ребенок не подаст «признаков жизни», он набрал в маленькую грудь побольше колючего воздуха и заорал. Он вложил в этот крик всю свою злость, недоумение и раздражение от того, что его спокойное небытие прервали таким варварским способом. Голоса вокруг доносились как через слой ваты или с выкрученным на максимум эффектом эха. Звук гудел, вибрировал. — Поздравляю, это мальчик! — голос мужчины, который его держал, звучал бодро, но как-то приглушенно. — Дайте… дайте мне его… — это был слабый, изможденный женский голос совсем рядом. Его передали в теплые руки. Он почувствовал запах — тонкий, молочный, цветочный. Запах матери. Рядом слышался еще один женский голос, более строгий, раздающий указания. Малыш затих, пытаясь сфокусировать зрение. Он видел лишь пятна: темные волосы женщины, склонившейся над ним, белизну потолка и чьи-то склонившиеся фигуры. «Исекай. Черт побери, это действительно исекай», — осознание ударило сильнее, чем акушер по спине. — «Второй шанс? Новая жизнь в теле младенца? Ну, по крайней мере, это точно будет интереснее, чем парить в пустоте». Он почувствовал, как накатывает непреодолимая усталость. Младенческий мозг не мог долго выдерживать нагрузку взрослого сознания. «Ладно… Посмотрим, что это за мир. Но если здесь нет экстремального спорта, я буду очень разочарован». С этой мыслью он провалился в глубокий, теперь уже настоящий сон.