Эффект Афтона

Атмосфера в заведении после ухода съемочной группы преобразилась, став домашней, уютной, обживаемой. Два семейства наконец были в сборе. В игровой зоне Чарли и Эван, как две кометы, носились в море пластиковых шариков, их визг растворялся в общем гуле. Взрослые, сидя за столиком, обсуждали поставки, графики, планы на расширение — их голоса были приглушенными, а разговор полон чисел и уверенности. А в пограничье между этими мирами, в зоне отчуждения, застыл Майкл. Ему было не просто скучно. Его тошнило от роли живого инвентаря, которого все отмечают взором, чтобы тут же забыть. Его серые глаза, будто самонаводящийся прицел, неотрывно следили за младшим братом. Эван, словно испуганная рыбка, вынырнув из бассейна шариков, перебегал от столика к столику, но движения его были короткими, дерганными. Он боязливо косился на подиум. Мальчик верил в это свято: стоит лишь отвернуться — и гигантский медведь оживет, с грохотом шагнет вниз, настигнет и утащит за кулисы, во тьму. Майкл не планировал. Это случилось помимо его воли — темный и липкий импульс прорвался из самой горечи. Когда Эван в очередной раз пробегал мимо, закусив губу до белизны, его брат резко выскочил из-за стола. Он извергся наружу — с гортанным, нечеловеческим рыком, раскинув руки, чтобы казаться больше, страшнее. — БУУ! Эффект был абсолютным. Тело Эвана тотчас сжалось в один сплошной мускул испуга, лицо исказила гримаса чистого, первозданного ужаса, и через мгновение зал пронзил надрывный, исступленный вопль, резанувший слух как осколок. Разговор за взрослым столом оборвался. Все головы повернулись синхронно. Но быстрее всех среагировал Уильям. Улыбка испарилась с его лица, оставив после себя гладкий камень. В глазах вспыхнула не просто досада — гнев публичного унижения, оскорбление, нанесенное его идеальному вечеру. — Майкл! — голос хлестнул, как узкая стальная плеть, — Что за варварство? Немедленно извинись! Подросток отпрянул, оглушенный собственным поступком. Его щеки пылали. Стыд, жгучий и едкий, вынуждал искать хоть какую-то соломинку. Сдаваться было нельзя — нужно было оправдание. Любое. — Я не… Это не я! — выкрикнул он, голос сорвался на визгливую ноту, и его палец дрожащей рукой ткнул в сторону аниматроников. — Он… он просто так смотрит! Всех пугает! Я просто… хотел показать, что это не страшно! Это вышло жалко. Нелепо. Майкл понимал это по меркнущему взгляду отца. Он не хотел пугать так сильно, он хотел… он и сам не знал, чего. Только чтобы горечь внутри на секунду вышла наружу и стала чьей-то еще. При виде плачущего Эвана лицо Уильяма мгновенно перестроилось. Злость уступила место отрепетированной, сладковато-отеческой тревоге. Поднявшись с места, он сделал шаг к сыну, одним легким, но властным жестом отстраняя подошедшую Клару — «я справлюсь». — Тсс-тсс, малыш, папа здесь, — проворковал он, подхватывая на руки мальчика, который обмяк в рыданиях, словно тряпичная кукла. — Все хорошо. Его взгляд скользнул по бледному, виноватому лицу Майкла — мимо, даже не задержавшись. А затем на долю секунды вонзился в Генри. В этом взгляде читался не просто вызов, а торжествующее «я же говорил». Афтон направился в костюмерную, крепко прижимая к себе Эвана, уже зная, что покажет ему. Зайдя в комнату с приглушенным светом, он усадил его на сундук с инструментами, и пока тот всхлипывал, нажал кнопку на обновленной версии Спринг Бонни — том самом костюме, который недавно довел до идеального блеска. «Привет всем! Я — Спринг Бонни, рожденный в чудесную весну! Я всегда помогаю своим друзьям и готов нести вам радость каждый день!» Запись его же голоса, бодрая и неестественно жизнерадостная, заполнила комнату. Эван затих, увлеченно распахнув глаза. Отлично. Идеальная реакция. Уильям приступил к главному, осторожно облачаясь в костюм — сначала туловище, потом руки, ноги и наконец, голова. И когда Спринг Бонни предстал перед мальчиком во весь рост, из-под маски прозвучал голос, намеренно размягченный до шепота: — Не бойся. Твой папа рядом. Уильяма будто подменили. Его резкие, отчеканенные жесты растворились в плавных, почти невесомые движениях. Он присел, сделавшись меньше и безопаснее. Осторожно, одним пальцем в огромной лапе, коснулся плеча сына. — Видишь? Не такой уж я и страшный, правда? Он легко, игриво ткнул лапой по кончику носа мальчика, вызывая короткий смешок. А затем нажал скрытый переключатель. Тихо, точно из музыкальной шкатулки, полилась колыбельная. Зеленые глаза кролика замигали в такт, будто убаюкивая. Афтон наклонился вперед — не рывком, а медленно, широкие лапы раскачивались, словно приглашая в объятия. Весь сдавленный ужас Эвана перед Фредбером растаял, как дым, растворяясь в пляске изумрудных бликов. Перед ним был не монстр. Перед ним был его папа. — Ну как? — снова прошептал голос из-под маски, и в нем дрожала ненасытная, почти детская жажда одобрения. — Нравится? Эван, завороженный, мог лишь кивнуть, широко раскрыв еще влажные глаза. Его слезы высохли. И этого немого, обожествляющего взгляда Уильяму было достаточно. Он доказал. Нужен был лишь правильный подход. Дверь в костюмерную была приоткрыта на несчастный сантиметр. В сизой темноте коридора, прижавшись лбом к ледяному металлу, застыл Майкл. Он пришел, чтобы, сломав себя пополам, выдавить извинение. Но, услышав мелодию, решил подглядеть — в щель он видел золотого кролика, сверкающего в лучах собственных глаз, и брата, смотрящего на него как на чудо. И звучал голос отца — такой, каким Майкл его не слышал никогда. В горле встал ком, горячий и колючий. Почему с ним — так? Почему со мной — никогда? Мысль ударила, как разряд. Он отпрянул от двери, чувствуя, как по щекам, предательски и горячо, катятся слезы. В ярости смахнул их рукавом. Еще момент — и его увидят. Или нет. Какая разница. Он резко оттолкнулся от стены, чтобы бежать без оглядки, и грубо врезался во что-то теплое и податливое, спровоцировал тихое «ой». — Ой, прости, Майкл, я не рассмотрел… Мальчик отшатнулся, сразу узнав голос. Это был Генри. В его руках беспомощно болтался прототип плюшевого лисенка Фокси с янтарным глазом-пуговицей. Инженер смотрел на мальчика с тихой, но проницательной обеспокоенностью, которая читалась в его глазах даже сквозь стекла очков. Он видел все: окаменевшую спину, сжатые кулаки, глаза, в которых бушевала черная, безмолвная буря. — Ты… как ты? — осторожно спросил мужчина. Майкл отвел взгляд. Весь его подростковый панцирь, вся броня против отца, сжалась в один крошечный, невыносимо болезненный узел под грудиной. — Да нормально, — выплюнул он сквозь зубы, уже отворачиваясь в гулкий зал. — Все офигенно. — Постой. Мальчик нехотя повернулся. И обомлел. Генри просто протягивал ему игрушку. — Возьми. Это… черновик. Я слышал, ты увлекаешься пиратами. Может, пока мы тут со взрослыми скучными делами, он составит тебе компанию. Жест был настолько неожиданным, что у Майкла перехватило дыхание. Он растерянно посмотрел на Фокси, потом быстро — на Генри, и тут же отвел глаза, не в силах выдержать этого простого, немого участия. Он молча, почти с рывком, схватил игрушку из протянутой руки, кивнул, так и не проронив ни слова, и зашагал прочь, вцепляясь в плюш так, будто от этого зависело что-то очень важное. Генри смотрел ему вслед, и его лицо омрачилось тяжелой тенью. Вздохнув, он медленно повернулся к двери мастерской, откуда все еще лилась колыбельная. Он слышал сдавленный смех Уильяма, отвечающий на что-то сказанное Эваном. Музыка смолкла. Шаги последних гостей затихли, растворившись за дверьми. Позже, когда семьи уже разошлись, Уильям остался ненадолго один. Он подошел к настенному зеркалу в фойе, поправляя манжеты своего элегантного фиолетового пиджака, где на лацкане искрилась крошечная звездочка, а под ней — мордочка золотого кролика. И замер, завороженный собственным отражением. Перед ним был не просто человек, а само воплощение успеха — живая легенда по имени Уильям Афтон. Волшебник из детской сказки: чарующий, немного чудаковатый из-за слишком широкой улыбки и серых глаз с тенями усталости, но — очаровательно-безобидный в своей странности. Этот образ был безупречно продаваемым, цепляющим. И он был его творением. Он видел в зеркале гения, создателя миров. Видел любящего отца. Видел преуспевающего бизнес-партнера и хозяина положения. — Идеально, — тихо произнес он зеркальному двойнику, поправив прядь своих коричневых, с проседью, волн. Голос звучал искренне, с легким придыханием восхищения. Он любовался изумительным, сшитым на заказ фасадом, который носил вместо кожи. И это его более чем устраивало.