TURiSTA

После того как кризис миновал, Эдуардо сказал, что его съёмная квартира всего в нескольких кварталах отсюда, и ему нужно заскочить домой по пути. Висок у Мэттью и правда снова начинал ныть, но он, скрепя сердце, согласился. Внедорожник свернул на ближайшую улочку, где чувствовалась жизнь. На запутанных проводах в воздухе висело несколько старых кед, а если поднять голову, можно было увидеть, что облупленные фасады домов увешаны сушилками для белья. Налетел ветер, и яркие мужские трусы, сорвавшись с верёвки, плавно спланировали прямо в придорожную лужу. Эдуардо припарковал их бросающийся в глаза Land Rover у круглосуточного магазинчика на углу. Зашёл внутрь, купил пакет с продуктами, выгреб из кармана крупную купюру и сунул её в руки продавцу за кассой, попросив присмотреть за машиной, чтобы, когда они вернутся, у неё ещё были все четыре колеса. В подъезде было темновато, пахло кислятиной из мусоропровода. На лестничных перилах возились дети, с визгом носившиеся по этажам. Завидев Мэттью, они притихли, прикусили пальцы, уставившись на серьёзного белого мужчину, а потом юркнули обратно за железные двери своих квартир. Лифта в доме, конечно, не было. Они поднялись по бетонным ступенькам на четвёртый этаж и остановились перед дверью в конце коридора. Эдуардо, одной рукой прижимая к себе тяжёлый пакет с едой, никак не мог найти ключи в кармане. Из-за двери доносились истеричные крики и грохот, словно кто-то колотил в дверь. — Воры в квартире? — спросил Мэттью, отступая в сторону. — Это мой сосед по квартире, — наконец выудив ключи, Эдуардо открыл дверь. Сосед по квартире. Этого понятия в мире Мэттью не существовало. Можно ли было считать Эдуардо его соседом за эти две недели? — С чисто физической точки зрения, под одной крышей — возможно. Но с точки зрения деления счетов и терпимости к бытовым странностям друг друга — Мэттью за всю жизнь ни разу не обзаводился такими хлопотными существами. Картина внутри оказалась совершенно не такой, как он себе представлял, хотя по пути он мысленно готовился к чему угодно. Маленькое пространство было забито старой мебелью с блошиных рынков и всяким хламом, но всё это каким-то причудливым образом составляло самодостаточную экосистему. Если подобрать вежливое слово, это можно было бы назвать аутентичным максимализмом. Разительный контраст с минималистичным, функциональным пентхаусом Мэттью в Гонконге, где всё было выверено до линии. Самое заметное здесь — повсюду, во всех щелях, стояли комнатные растения, буйно разросшиеся и захватившие добрую половину жизненного пространства. В маленькой раковине на кухне громоздилась гора тарелок, покрытых жирными пятнами и остатками соусов. Эдуардо стянул носки и обувь, ступив босыми ногами на пёстрый, давно не знавший глубокой уборки ковёр. Мэттью всей душой противился, но тапочек тут не было, пришлось последовать местному обычаю и разуться. Внимание Мэттью привлёк шум со стороны кухни, рядом с гостиной. Сосед Эдуардо стоял на коленях, потеряв всякое достоинство, и колотил кулаками в дверь спальни. Примерно одного возраста с Эдуардо, с выкрашенными в рыжий, торчащими во все стороны волосами до плеч, мускулистый, и вся кожа, не прикрытая тканью, была густо забита татуировками. — Открой! Умоляю, открой дверь! — орал он истошно, сотрясая створку на всю квартиру. Услышав шаги у входа, он обернулся, но колотить не перестал. — О, явился — не запылился, — крикнул рыжий сосед Эдуардо. Эдуардо невозмутимо прошёл на кухню, поставил пакет с продуктами в единственный свободный уголок на столешнице и строго бросил соседу: — Ты почему мои фикусы не поливал? Листья уже почти засохли. — Не сдохнут, — отмахнулся рыжий. Только тут он заметил высокого мужчину, застывшего в тесной прихожей. Косо глянул на Мэттью: — Этот белый кто? — Мэттью, — коротко ответил Эдуардо, не удосужившись наделить его никаким статусом. — И он всё понимает, так что следи за языком. С этими словами Эдуардо открыл кран и как ни в чём не бывало начал мыть сковородку. Мэттью чувствовал себя непривычно беспомощным. Он так и стоял у входа. Слева от него высилась драцена, справа — торшер, увешанный шарфами и разными подвесками, а прямо перед ним, прислонённая к стене, стояла недописанная картина — обнажённая женщина, с которой по столешнице уже стекала красная краска. Мэттью понятия не имел, куда ступить. С трудом проложив путь между шаткими стопками виниловых пластинок, старых книг и тюбиков с краской, он осторожно присел на краешек пёстрого покрывала, накинутого на диван. Эдуардо, словно кошка, ловко сновал между зарослями и хламом. Освободил место на плите, проходя пнул ногой мусорное ведро, заглянул внутрь и бросил: — Пока меня не было две недели, вы только этой дрянью и питались, да? Рыжий сосед не обращал внимания на его ворчание. Он, не унимаясь, колотил в дверь уже головой, выкрикивая имя того, кто был внутри: — Валери! Валери! Мэттью нажал пальцами на переносицу — лишь бы этот парень перестал долбиться в дверь, его висок пульсировал в такт каждому удару. Сосед снова заорал во всю глотку: — Открывай! Эдуардо вернулся! Ты же хотела его видеть! Из-за двери донёсся приглушённый ответ, слов Мэттью не разобрал. В следующую секунду дверь спальни с оглушительным грохотом распахнулась, будто взорвавшись. Молодая девушка, одетая более чем легко — можно сказать, почти раздетая, вылетела оттуда как маленький снаряд. Лицо в слезах, косметика размазана чёрными полосами. Она, совершенно не обращая внимания на трёх мужчин в комнате, с визгом рванула к входной двери, с грохотом захлопнула её за собой и убежала. Рыжий сосед взвыл и, даже не обувшись, босиком выскочил следом, скрывшись в подъезде. Два топота быстро затихли вдалеке, и в квартире наконец воцарилась тишина. Вся эта сцена, даже для повидавшего виды Мэттью, была чересчур сюрреалистичной. Мэттью, замерев в неудобной позе, с усилием перевёл взгляд на Эдуардо, требуя разумного объяснения. Эдуардо, стоя лицом к нему, деловито выкладывал из пакета свежие помидоры и перец на кухонную стойку, никак не комментируя произошедшее. — Не обращай внимания, — равнодушно бросил Эдуардо, отправляя в мусорку засохший лук, провалявшийся там несколько месяцев. — Через полчаса они наплачутся и приползут обратно обниматься. Наблюдая за тем, как Эдуардо хлопочет на кухне, Мэттью понял: ужинать, видимо, будут здесь. В квартире было душно, в гостиной с надрывом работали два запылившихся вентилятора. Рубашка Мэттью, сшитая по фигуре, постепенно намокала от пота, прилипая к лопаткам — липкое ощущение раздражало и действовало на нервы. Он вдруг глубоко осознал, почему в здешних переулках все ходят в мешковатых, дышащих льняных лохмотьях. Эдуардо сходил в свою комнату и принёс Мэттью большую светлую рубашку, бросил ему. Ткань пахла химозным лимоном и была безупречно чистой. За две недели общения Мэттью уже убедился: Эдуардо, хоть и живёт в стеснённых условиях, за собой следит. Так что на этот раз он без колебаний натянул просторную вещь парня. Мэттью не знал, каков Эдуардо как повар, но по тому, как ловко тот резал лук и отделял мясо от костей, стало ясно — главный по кухне здесь он. Наверное, научился у тётушки в своём городишке. Вскоре комнату заполнили запахи тмина, зиры и жареных бананов. Мэттью, развалившись на пёстром диване, разобрал несколько рабочих писем, полистал разбросанные по дивану старые книги, изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на почти засохшие фикусы. Вскоре, как Эдуардо и предсказывал, вернулись оба соседа. Они ввалились в квартиру, обнимая друг друга за талию. На лице девушки ещё виднелись следы слёз, у рыжего парня тоже глаза были красные. Оба, не глядя на Мэттью в гостиной, прошмыгнули в свою спальню и закрыли дверь. Всё последующее время, пока Эдуардо не выставил на столешницу блюдо с курицей и рисом, царил полный штиль. Мэттью казалось, что экосистема этой квартиры очень странная. Как гость, а также как «босс» Эдуардо, он, по идее, мог бы просто сидеть и ждать, когда его накормят. Но у обоих соседей даже мысли не возникло выйти и помочь, и Эдуардо, похоже, привык к такой односторонней заботе и не собирался вытаскивать их из комнаты, чтобы они мыли посуду или резали овощи. Неудивительно, что здешние привычки были именно такими, причудливыми. Когда Мэттью уже терялся в догадках, куда же они поставят еду посреди всего этого хлама, дверь спальни открылась. Рыжий сосед вытащил из-под кровати складной столик и стулья, а Валери принесла стопку тарелок. Они взяли еду и поднялись по лестнице на шестой этаж, на открытую террасу на крыше. Солнце уже полностью скрылось за гребнем гор. Дневная жара постепенно спадала, и вечерний ветер, гулявший между развешанным на крыше бельём, приносил прохладу. Каждый устроился с одной стороны ржавого складного столика. Стол был настолько мал, что Мэттью с трудом поместил под ним свои длинные ноги, и его колени неизбежно плотно прижимались к коленям Эдуардо. Тепло тела передавалось через ткань, но никто не отодвинулся. Оба соседа уже совершенно оправились, будто недавний скандал с воплями и побегом был лишь миражом. Валери небрежно собрала тёмные длинные волосы в пучок на макушке, на ней всё ещё была та же чересчур лёгкая маечка на тонких бретельках. Она заново подкрасила ресницы тушью; сама была худощавой и высокой. Возможно, из-за непропорционально больших глаз она, при всей своей эффектной внешности, казалась слегка нервной, с хитринкой, словно в любой момент могла выкинуть что-то эпатажное. Они запросто, без стеснения, представились Мэттью. На вопрос о средствах к существованию Рыжий с гордостью заявил, что он «художник» из Пуэрто-Рико, а Валери назвалась «актрисой и моделью». Мэттью, накалывая вилкой хрустящий банан, мысленно перевёл эти титулы как «хронические безработные». — А ты? Мэттью? — Валери оперлась локтями о складной столик, широко и беззаботно улыбнувшись, обнажив зубы, украшенные стразами. — Чем занимаешься ты? — Я? — Мэттью покосился на Эдуардо. — Просто турист. — И давно ты в Колумбии? — невнятно спросил Рыжий, не переставая жевать. — Около двух месяцев. Эдуардо рядом сосредоточенно ковырял вилкой курицу в своей тарелке — видимо, он не упоминал о Мэттью при соседях. — Чувак, да у тебя отличный испанский, — бесцеремонно хлопнул Рыжий Мэттью по спине, моментально перейдя на фамильярный тон. — Когда ты его выучил? — Я только сегодня узнал, что он вообще знает испанский, — вставил Эдуардо, открывая банку пива. — До этого он всё время прикидывался. — У нас была недвижимость в Испании. Раньше мы часто туда ездили отдыхать, — ответил Мэттью на вопрос Рыжего. Под «раньше» он имел в виду глубокое детство — ещё до того, как его родители развелись. Его вечно тоскующая мать флиртовала с местными парнями прямо при нём в андалузских прибрежных городках. Мэттью тоже открыл банку с пивом, размышляя, что эта черта, возможно, передаётся по наследству. — А что, Эдуардо? — тонко усмехнулась Валери. — Ты думал, он не понимает, и всё время говорил про него гадости? — Ничего страшного, — отмахнулся Мэттью. — Мне очень импонируют честные оценки Эдуардо.  Он тоже попробовал курицу — тмин и зира были в самый раз. Мэттью пожалел, что так рано раскрыл свои карты. Если бы можно было и дальше прикидываться непонимающим, он бы с удовольствием послушал, что они тут про него наплетут. — Так как вы познакомились? — спросила Валери, переводя круглые глаза с одного на другого. — Он играл в теннисном клубе, где я работал раньше, — опередил Мэттью Эдуардо, боясь, что тот ляпнет что-нибудь шокирующее. — «Раньше»? Боже, — всполошился Рыжий, откладывая вилку. — Ты уволился из теннисного клуба? — Уволился. — А из бара? — Валери дёрнула себя за бретельку, словно внезапно вспомнив. — Из бара тоже уволился? Неудивительно, что эти придурки-коллекторы вчера прямо сюда, к дому, припёрлись! Сказали, в баре тебя нет, а мы им сказали, что ты две недели не появлялся... — Да, чувак, ты в порядке? — поддакнул Рыжий. — Всё уже решено. Они больше не придут, — коротко ответил Эдуардо. — А как же работа? — забеспокоилась Валери, забыв про недоеденный банан. — У нас же счета за свет уже скоро горой вырастут! — Эдуардо теперь работает на меня. Я его босс, — вклинился Мэттью. Эдуардо глубоко вздохнул, собираясь, видимо, добавить какое-нибудь приличное описание должности, но Рыжий отреагировал только на слово «босс»: — Босс? Чувак, тебе не нужны мои картины маслом? Вон они, в гостиной стоят — гарантирую, инвестиция с потенциалом роста. Дальнейшая беседа пошла в совершенно непредсказуемом направлении. Ужин на крыше превратился в стендап этих двоих соседей. Валери бурно жаловалась на свой низкобюджетный авангардный спектакль, сыпала мудрёными теориями давно умерших учёных, объясняя, зачем ей надо было на сцене десять минут орать, стоя на цыпочках — Мэттью подозревал, что она и сама не понимает, о чём говорит. Рыжий сосед перескакивал с темы на тему, упоминал какие-то южноамериканские группы, о которых Мэттью никогда не слышал, объяснял глубинный смысл обложек, которые рисовал для их альбомов, и вставлял, что в следующем месяце собирается на какой-то дикий водопад на западе записывать шумы. К такому бурному потоку сознания Мэттью не испытывал раздражения. Он никогда не понимал, что творится в головах у этих художников — но одна из черт умного человека в том, чтобы не испытывать беспричинной неприязни к тому, чего не понимаешь. Он слегка включил своё обаяние, пользуясь ироничным юмором в британском стиле, и быстро расположил к себе этих двоих. Они уже покатывались со смеху. — Мне нравится этот тип, — Валери театрально рассмеялась, посмотрела на Эдуардо и ткнула в сторону Мэттью вилкой с насаженным сельдереем. — Эдуардо, смотри не упусти этого мужчину. Повисла короткая и неловкая тишина. Мэттью слегка сжал в руке банку с пивом и обменялся взглядом с сидящим рядом Эдуардо. Тот поднёс свою банку к губам и сделал глоток. — Ой... — Валери перевела свои круглые глаза с Мэттью на Эдуардо, а потом быстро засунула сельдерей в рот, затыкая свой болтливый рот. Но, словно этого было мало, через пару секунд она всё же не удержалась и тоненьким голоском, который, видимо, считала очень тихим, добавила: — А, так вы не вместе. Рыжий сосед тоже не прошёл мимо и быстро поддакнул: — Да, мы просто подумали, он раньше никогда никого сюда не приводил. Услышав это, нога под столом, прижатая к Мэттью, слегка дёрнулась. Выходит, Мэттью — единственное «исключение», которого пригласили в эту убогую квартирку и угостили ужином, приготовленным руками Эдуардо. И это было не просто так. Мэттью не знал, как к этому относиться. — Что ж, — взял инициативу в свои руки Мэттью, скользнув взглядом по всё ещё молчащему Эдуардо, который продолжал стратегически потягивать пиво из банки. — Полагаю, я просто очень щедрый босс. За столом вновь воцарилась прежняя непринуждённая болтовня и смех. Вот только Эдуардо был необычно тих, молча потягивал пиво. Его соседи тоже не пытались втянуть его в свои шутки и прибаутки. Возможно, после дневной стычки с бандитами Эдуардо ещё не сбросил напряжения. Жёлтый свет лампочки на крыше мягко освещал их, вечерний ветер приносил пьянящее ощущение уюта и лёгкости. Какая-то женщина поднялась на крышу снять высохшее бельё, за ней тащился любопытный ребёнок. Малыш только собрался подойти поближе, разглядеть эту компанию, но мать тут же отдёрнула его и поспешно сбежала вниз. Похоже, у обитателей этой квартиры была уже сложившаяся репутация. Тарелки опустели, и Валери заявила, что хочет танцевать. Рыжий сосед, не раздумывая, сбегал вниз и притащил наверх проигрыватель и стопку пластинок. Чтобы подключить электричество, им пришлось соединить несколько удлинителей, протянув цепочку через полкрыши. Они тщательно отобрали несколько пластинок, игла коснулась винила, и зазвучала электронная музыка. — Давай, Эдуардо, не порти веселье! — Валери схватила его за запястье. Эдуардо для вида пару раз отнекивался, но в конце концов затушил сигарету и присоединился к ним в центре крыши. Музыка привлекла любопытных соседей, и ужин превратился в импровизированную вечеринку под открытым небом. Мэттью взял Валери за руку и показал ей пару па из «высшего общества». Как и подобает театральной актрисе, она быстро освоила их, даже не снимая пластиковых шлёпанцев. Сквозь кружащуюся, веселящуюся толпу Мэттью видел, как рыжий сосед, обняв Эдуардо за шею, вливал в него пиво. За этот долгий, полный опасностей день Мэттью наконец увидел на лице Эдуардо то привычное расслабленное выражение. Ночь сгущалась. Эдуардо отошёл к краю крыши покурить, Мэттью тоже запыхался от танцев. Он выскользнул из круга и медленно подошёл к Эдуардо, стоявшему у ограждения. Они стояли плечом к плечу, глядя сверху на раскинувшийся внизу хаотичный огоньками жилой район. — Твои соседи по комнате, — тихо сказал Мэттью, — тоже люди непростые. — А, они... — Эдуардо повернулся, опёрся рукой на хлипкие перила и с теплотой посмотрел на своих соседей, которые, словно два юрких волчка, крутились в толпе танцующих. — Они хорошие. Просто для некоторых их слишком много. Мэттью ждал продолжения. — Несколько лет назад мне негде было голову преклонить в Медельине, — Эдуардо глубоко затянулся, белый дым растворился в ночном ветерке. — Денег не было, я уже готов был ночевать на улице. А я их тогда вообще не знал, честно говоря. Но им меня стало жалко, и они согласились, чтобы я жил здесь и делил с ними аренду, да ещё и пристроили меня на работу в тот бар. Мэттью кивнул, понимая теперь, почему Эдуардо с такой лёгкостью принимает всё, что творится в этой квартире. Он вовсе не был ангелом-благодетелем, раздающим любовь. Причина была проста — в самую трудную минуту эти люди проявили к нему доброту и помогли. Мэттью подумал о себе и о своей так называемой «команде» друзей и партнёров в Гонконге. Они могли непринуждённо болтать на теннисном корте, вместе распивать красное вино за несколько тысяч долларов за бутылку. Но с тех пор, как он уехал из Гонконга всего два с лишним месяца назад, они почти перестали с ним общаться. Если бы однажды Мэттью Эллис разорился и оказался на улице, эти люди, скорее всего, просто шарахались бы от него, как та женщина, спешившая унести бельё не пересекаясь с соседями. Наверное, их трудно за это винить. Мэттью и сам ни с кем особо не сближался и не открывал душу. Снизу, с улицы, тоже доносилась музыка. Обдуваемые прохладным ветерком с крыши, они ещё немного понаблюдали за танцующими. Эдуардо затушил последний окурок о перила. Достал старый телефон, глянул на время. — Они, наверное, ещё до утра провеселятся, — Эдуардо убрал телефон в карман и подмигнул Мэттью. — Хочешь спуститься со мной вниз? Мэттью сидел на узкой кровати Эдуардо, пока тот наливал им по стакану воды. Комната Эдуардо была куда проще — визуально в ней не было той нервической пестроты, что в гостиной. Кроме шкафа, старой тумбочки у кровати и торшера, никакой другой приличной мебели не наблюдалось. Большая часть его вещей была просто аккуратно рассортирована и сложена стопками на полу, и здесь тоже стояло несколько растений в горшках. Тёмно-зелёные обои в одном месте отошли от стены. На стене висел натюрморт маслом — смелые цвета, но мягкие линии, наверное, работа его рыжего соседа. Несколько постеров с футболистами, киноафиши прошлого века и, конечно, на самом видном месте — плакат с «Формулой-1». На полу в комнате стоял маленький проигрыватель. Эдуардо присел на корточки и вытащил пластинку из картонной коробки, полной винила. По комнате разлился мягкий свинг. Сделав это, он снова сходил за водой и, взяв лейку, принялся поливать растения. Похоже, ему и правда было не всё равно на судьбу этих зелёных. Мэттью так и сидел на кровати, наблюдая за его хлопотами. Ещё две недели назад Мэттью ни за что бы не оказался в такой дешёвой съёмной квартире, где даже мебель не вся. Закончив, Эдуардо вытащил из-под кровати какую-то коробку, достал оттуда запасной набор зубных щёток и принадлежностей и протянул Мэттью. — Я пойду в душ, Маттео. Тебе тоже надо помыться, — бросил Эдуардо, стягивая через голову футболку. — Вместе? В ванной, где локтями стены задеваешь? — спросил Мэттью. — Sí, воду экономить, — донеслось из гостиной, сопровождаемое звуком открывающейся двери в ванную. Мэттью повертел в руках щётку с растрепавшейся щетиной. Ладно, если это хоть чуть-чуть облегчит их непомерные счета за воду и свет. Через несколько минут они стояли перед маленьким зеркалом в ванной, обнажённые по пояс. Мэттью выдавил на свою щётку почти закончившуюся мятную пасту Эдуардо и сунул в рот — по языку разлился привкус химической отдушки. Он смотрел в зеркало на их соприкасающиеся плечи, и это казалось странным. За пять лет брака он даже не пользовался с бывшей женой одним тюбиком пасты. Потому что в той ремесленной пасте, которую любила Шарлотта, был какой-то пенообразователь, вызывавший у него аллергию — стоило чуть-чуть попасть, и слизистая во рту слезала противными лоскутами, как размокший слайм. Мэттью поёжился от одного воспоминания, после чего с чистой совестью сплюнул белую мятную пену. Эдуардо первым нырнул за занавеску. Мэттью аккуратно сложил брюки и часы на раковину, после чего отодвинул занавеску и присоединился к нему. Тёплая вода из душа наверху падала на них вялыми каплями, как дождь. Места для двоих крупных мужчин здесь действительно было мало: намыливаясь, Мэттью приходилось жаться к спине Эдуардо, хотя он и не жаловался. Эдуардо, конечно, почувствовал полувставший член Мэттью у себя сзади. Он повернулся и мягко прижал Мэттью к покрытой водой кафельной стене. Мэттью обхватил его за талию, они немного понежились под душем, позволяя воде смывать пену. От Эдуардо всё ещё пахло мятой и лёгким ароматом тмина. Эдуардо прикусил губу Мэттью. Оба уже были полностью возбуждены, и никому не хотелось заканчивать в этой сырой душевой. Мэттью высвободился: — Вода уже холодная, Эдуардо... — он уткнулся носом в мокрые чёрные волосы парня. — Пойдём в комнату. — Хорошо. Не будем тратить воду зря. Эдуардо закрыл кран, отдёрнул занавеску и высунулся наружу. Он быстро забрал с раковины их одежду, едва не смахнув при этом часы Мэттью. — Осторожнее, — полушутя упрекнул Мэттью. — Эти часы стоят столько, что из-за них банды могли бы устроить вторую перестрелку. Эдуардо, не оборачиваясь, фыркнул, толкнул дверь и, пройдя через гостиную, скрылся в своей комнате. Тут Мэттью обнаружил, что полотенца нет. — Эдуардо, а мне что делать?! — крикнул он, высунув голову из-за занавески. Эдуардо не ответил. Одежду он тоже унёс. К счастью, соседи ещё не вернулись. Мэттью, делать нечего, голышом быстро и неловко шмыгнул в спальню, по пути сбив стопку книг. Эдуардо тем временем успел поставить новую пластинку. Он уже лежал в кровати, на простыне расплылось большое мокрое пятно — оба были с ног до головы мокрые после душа. Мэттью потянул на себя простыню, на которой лежал Эдуардо, чтобы вытереться. Тот не дал, а вместе с простынёй затащил Мэттью на кровать. Глядя на лукавое лицо парня, Мэттью вспомнил сцену на улице днём — напряжённое, почти испуганное лицо Эдуардо. Возможно, под напором физиологической потребности рациональное отступило, и Мэттью вдруг охватил порыв заботы о другом. Не ради себя — в этом было что-то абсолютно бескорыстное, лишённое всякого расчёта. Такое обычно не свойственно таким респектабельным людям, как Мэттью. Поэтому когда он оказался внизу, у Эдуардо между ног, и взял в рот его напряжённый член, реакцией парня была лёгкая заминка: — Ты чего? Мэттью не ответил, лишь продолжил с удвоенным усердием. «Надеюсь, ты доволен, Мэттью Эллис.» Он не был в этом особенно искусен и прекрасно знал, что это негигиенично. Но, если подумать, секс вообще штука грязная и неаккуратная. Он протолкнулся до самой глотки, подавляя рвотный позыв. Интересно, как это удаётся Эдуардо? — в искусстве минета этот парень определённо заслуживал канонизации. Святой Эдуардо, покровитель тех, кто сосёт. Видимо, Мэттью делал что-то правильно. Эдуардо, опираясь на подушки, издавал довольные звуки. Мэттью знал, что ему нравится, когда в постели слышна громкая реакция. Он воспринял это как поощрение, придержал бёдра парня и продолжил ритмично двигать головой. Мысли его опустели, растворяясь в лёгком ритме свинга, льющегося из проигрывателя, пока Эдуардо без предупреждения не кончил ему прямо в горло. Мэттью замер на долю секунды, но всё же проглотил. Честно говоря, вкус ему не очень понравился. Он перевернулся, взял со столика стакан и допил оставшуюся воду, пытаясь смыть горьковатое послевкусие. Он надеялся, что справился неплохо. В прошлый раз он делал минет кому-то ещё в студенчестве, в ванне на какой-то домашней вечеринке. Спустя столько лет после выпуска Мэттью всё ещё помнил неприятный холод коленей на кафельном полу. Тогда у него была почти юношеская симпатия к тому парню, хотя сейчас он даже не помнил его лица. Он тогда даже думал, что у них что-то вроде отношений. Но сразу после выпуска тот парень, даже не попрощавшись, женился на девушке, которую ему подобрала семья — на ровне, незнакомке. — Ты чего опять задумался? Мы что-то не так сделали? — Эдуардо швырнул в него подушкой. — Нет, — Мэттью поймал подушку и кинул обратно. Эдуардо окинул его взглядом. Потом притянул Мэттью, сидевшего на краю кровати, обратно и вдруг перешёл на английский: — Давай, ложись, старик. — Я не старый! — возразил Мэттью, но послушно лёг. Эдуардо потянулся к тумбочке и достал тюбик лубриканта. После того как пришли результаты анализов, они перестали пользоваться презервативами. Мэттью лежал на спине, прислонившись к изголовью, и смотрел, как Эдуардо выдавливает гель на руку. Тот раздвинул ноги, забрался сверху, завёл руку за спину и, глядя на Мэттью, начал готовить себя сам. Эдуардо наклонился, поцеловал Мэттью в висок, в ухо, в губы. Мэттью обнял его за спину, тёрся о него в узком пространстве между их животами — ждать больше не было сил. Эдуардо чувствовал его нетерпение, быстро убрал руку и, прижав Мэттью к кровати, прошептал ему на ухо: — В этот раз ты снизу. Мэттью хотел было удивиться, но Эдуардо уже нанёс на его член прохладную смазку и, придерживая, медленно насаживался. В первую ночь Мэттью сказал ему, что не будет снизу — разве что Эдуардо сам сядет сверху. И вот сейчас Эдуардо по собственной воле выполнял это условие. Мэттью смотрел на Эдуардо в тёплом свете торшера: раскрасневшееся лицо, чуть приоткрытый рот. Они пристально смотрели друг на друга, никто не отводил взгляд. Может быть, из-за знакомого ритма музыки, заполнившего маленькую комнату, сейчас возникла какая-то невыразимая словами близость — нечто новое, висевшее во влажном воздухе между ними, чего никто не решался назвать вслух. После мучительно медленного процесса Эдуардо наконец опустился до конца. Всё ещё не отводя взгляда, он начал двигаться. Мэттью быстро уловил его ритм, нашёл нужный угол — за полмесяца они хорошо изучили тела друг друга. Они продолжали в такт музыке. На носу и груди Эдуардо выступила мелкая испарина. Мэттью медленно приподнялся, сжал пальцами поясницу парня, фиксируя его на месте. Ему нравилось сжимать это место — единственное на худощавом теле парня, где чувствовалась мягкость и чуть-чуть жирка. Он лизнул кончик носа парня, ощутив солоноватый вкус пота, смешанного с гелем для душа. Эдуардо скакал сверху, и каждый раз, когда он приподнимался, Мэттью послушно следовал за ним. Хриплое дыхание наполняло маленькую комнату, становилось всё жарче. Пот лился рекой, тела стали липкими, простыня под ними в том месте, где они соединялись, промокла насквозь. Мэттью чувствовал, как от непрерывной стимуляции обостряются чувства: короткий гудок проезжающей за окном машины, голос диктора новостей из соседней квартиры, влажный звук соприкасающихся тел, следы на противоположной стене, где отошли обои, шаги в гостиной, горячее дыхание Эдуардо у уха и его громкие стоны — — Вот здесь...! Да, Papito! Мэттью замер, остановился и уставился на Эдуардо, не веря своим ушам. Почувствовав, что Мэттью перестал двигаться, Эдуардо тоже замер, как током ударенный. Его лицо стало ещё краснее, уши побагровели, как переспелый помидор. Они смотрели друг на друга, затаив дыхание. — Как ты меня только что назвал? — переспросил Мэттью, моргая. — Повтори. — Papito, — ровно произнёс Эдуардо. Мэттью резко вдохнул солоноватый запах шеи Эдуардо и начал двигаться ещё быстрее и глубже. Мягкая кожа на пояснице и ягодицах Эдуардо выступала между сжимающих пальцев Мэттью — он был уверен, что там останутся следы. Внезапная сила и скорость чуть не выбили Эдуардо из равновесия, он вцепился ногтями в мышцы спины Мэттью, наклонился и укусил его за плечо — там тоже, должно быть, останутся полумесяцы следов от зубов и красные полосы от ногтей. Эдуардо задвигался ещё самозабвеннее. Звуки ударов тел, его раскрепощённые крики почти заглушали музыку — пластинка подходила к концу. Когда Эдуардо кончил Мэттью на подбородок и лицо, тот не смог сдержать смеха. Эдуардо совершенно обессиленный рухнул ему на грудь, тяжело дыша от перенапряжения, закрыв глаза. Мэттью убрал с его лба мокрую чёлку, поцеловал. Он замедлил движения и наконец излился внутрь него. Он обнял Эдуардо и прилёг. Подушка в суматохе улетела на пол. Когда сознание Мэттью, словно помехи на старой видеокассете, вернулось к нему, он ощупал лицо, покрытое смесью спермы и пота, заметил след укуса на плече. Пахло от него сейчас, наверное, ужасно. Эдуардо тоже был весь мокрый, с красными и белыми полосами от пальцев. Мэттью вдруг осознал, что принял это — секс всегда должен быть таким беспорядочным и грязным. Музыка давно стихла. Он легонько похлопал Эдуардо по спине и медленно вышел из его уставшего тела. Поднялся, взял с тумбочки салфетки, поднял с пола подушку и кинул Эдуардо. Сперма вытекала из парня, и Мэттью помог ему вытереться. — Ладно, утром постельное постираю, — пробормотал Эдуардо, уткнувшись в подушку, закрыв глаза. — Нам завтра с утра ещё к твоей сестре ехать, — сказал Мэттью, продолжая вытирать. Эдуардо ничего не ответил. Закончив с ним, Мэттью кое-как вытер с лица и подбородка подсыхающую сперму, допил оставленную Эдуардо воду, выключил свет и приготовился спать. Слушая ровное дыхание Эдуардо у самого уха, на узкой односпальной кровати, прижавшись друг к другу, следя за движущимися по потолку отблесками фар проезжающих машин, он почувствовал, как усталость накрывает его с головой. Он уже думал, что Эдуардо спит, когда тот тихо прошептал: — Спасибо за сегодня... Мэттью слушал. — Спасибо, что заступился... Я думал, мне не избежать побоев. Мэттью в ответ просто сжал его руку. Вскоре дыхание Эдуардо окончательно выровнялось. В окно влетал прохладный вечерний ветерок. В груди Мэттью поселилось странное, сильное чувство, но сейчас он слишком устал, чтобы переваривать подобную информацию. Он разберётся с этим, когда проснётся. Спал Мэттью эту ночь беспокойно. Среди ночи его дважды будил рёв мотоциклов за окном. Но главной помехой был сам Эдуардо, спавший в его кровати. На своей территории он вёл себя совершенно бесцеремонно, запросто обнимая Мэттью как подушку и опутывая его ногами и руками, словно тот фикус в гостиной. Едва рассвело, Мэттью с трудом и крайней осторожностью высвободился из цепких объятий Эдуардо. Нужно было успеть привести себя в порядок в ванной, пока эти двое сумасшедших соседей не проснулись, чтобы избежать ненужных разговоров. Всё-таки, если вспомнить, какие звуки доносились ночью из этой спальни... их, наверное, слышала добрая половина этажа. Едва Мэттью вышел из комнаты, как нос к носу столкнулся с Валери, которая сидела на диване и жевала сухие хлопья. У Мэттью возникло чувство дежавю — нечто подобное уже было однажды в доме крёстной Эдуардо в прибрежном городке. — Доброе утро, Мэттью, — Валери перестала жевать и широко ему улыбнулась. Странно, но без подводки её глаза казались ещё больше, просто огромными. — Доброе утро, Валери, — ответил Мэттью, поспешно пробираясь по узкой тропке, проложенной среди хлама. На нём была мятная рубашка Эдуардо, которую тот одолжил ему вчера. Ему не терпелось нырнуть в ванную, подальше от изучающего, любопытного взгляда девушки. — Прошу прощения, дайте пройти. Дверь в ванную была заперта. Оттуда доносился шум льющейся воды. — Рафаэль там, — таинственно сообщила Валери из-за спины. Её глаза, большие как озера, по-прежнему не отрывались от него. Мэттью посмотрел на закрытую дверь, не зная, что сказать. — Вы чего так рано встали? — Вставать в шесть утра для безработных художников было как-то не по расписанию. Ему и правда стало любопытно. — О, — Валери, жуя хлопья, невнятно ответила: — Рафаэль говорит, к нему пришло вдохновение, надо дописать ту картину. — Она указала пальцем ноги на стоящий у дивана холст с обнажённой женщиной. Мэттью стоял на месте, скрестив руки на груди. Стоять в очереди в туалет в коммунальной квартире — это был определённо новый, запредельный жизненный опыт. Он надеялся, что второго такого раза в жизни не случится. Прошло десять минут. Великий художник всё ещё не выходил, предаваясь своим затяжным ритуалам — будь то омовение или прочие нужды. Дверь спальни открылась. Эдуардо, с торчащими во все стороны волосами, зевнул, высунул голову из комнаты, а затем присоединился к Мэттью, встав у него за спиной и пополнив ряды очереди у туалета. Валери, сидя на диване скрестив ноги, жевала хлопья, не отрываясь глядя на двух мужчин, бестолково застывших у двери в ванную. Гостиная была залита утренним светом, в воздухе висела странная, гнетущая тишина. Ещё через пять минут дверь ванной наконец открылась. Великий художник вышел голый по пояс. Мэттью и Эдуардо под взглядами всех присутствующих вместе втиснулись в дверь. Они наскоро приняли тёплый душ, и Эдуардо помог Мэттью смыть с волос и подбородка остатки того липкого и совершенно неприличного вещества. Уходя, Эдуардо набрал из комнаты кучу вещей: несколько пластинок, сменную одежду, кое-какие мелочи. — Буду иногда заходить и готовить вам, придурки, — сказал Эдуардо, стоя у двери и натягивая новые кеды, обернувшись. — Каждый день поливать мои цветы! Валери уже сняла кофту и сидела на диване в немыслимо вывернутой позе. Художник сидел на стуле, сделанном из стопки книг, держа палитру и нанося масляные краски на холст, глядя на неё. Кистью он указал на несколько листков на столе: — За электричество. Не забудь оплатить счёт за электричество. За эти месяцы ты отвечаешь. Эдуардо сунул пачку квитанций в свою холщовую сумку. Мэттью уже оделся и стоял в коридоре за дверью, махнув им на прощание. Валери, всё ещё сохраняя эту нечеловеческую позу, вдруг повернула голову к Мэттью, округлив свои огромные глаза, и тонким голосом звонко крикнула: — Береги себя! Мы ещё увидимся, Papito! Лицо Эдуардо мгновенно залилось краской до корней волос. С оттенком лёгкого ужаса он решительно и быстро захлопнул дверь, аж пыль посыпалась с косяка. Мэттью стоял в пыльном подъезде, слушая, как из-за двери доносится тонкий взрыв хохота, и чувствовал, как жаркая волна поднимается от шеи вверх.