TURiSTA

Вернувшись в отель и немного отдохнув, «связной» Эдуардо прислал ему адрес для передачи пятидесяти тысяч долларов наличными. Мэттью сделал несколько звонков, распорядившись, чтобы кто-то доставил деньги к полудню. Когда всё утряслось, они снова завели внедорожник и направились в сторону дома сестры Эдуардо. Из-за того, что прошлой ночью он не выспался, Мэттью вскоре после того, как сел в машину, погрузился в дремоту под мерное покачивание салона и прохладу кондиционера. Очнулся он, когда машина остановилась где-то в безлюдном месте, а окончательно разбудил его хлопок двери — это вышел Эдуардо. — В чём дело? — спросил Мэттью, открывая дверцу и выбираясь наружу. — С машиной проблемы, заглохла, — донёсся голос Эдуардо из-за багажника, сопровождаемый звуками возни и поисков чего-то. Мэттью вздохнул и достал телефон:  — Позвоню в прокат, пусть пришлют другую на замену. — Брось, — отозвался Эдуардо. — В этой глуши они часами будут ехать. В зеркале заднего вида Мэттью увидел, что Эдуардо уже возвращается с ящиком инструментов. — Ты что, знаешь, как чинить? — с сомнением спросил Мэттью. Эдуардо не стал тратить слов попусту, подошёл к капоту и откинул раскалённую крышку. Волна жара от двигателя исказила воздух. Мэттью отступил на полшага и встал в стороне, наблюдая за действиями Эдуардо. Тот даже не надел перчатки. Бегло осмотрев начинку под капотом, он пробормотал:  — Дорога слишком уж разбитая... — и выбрал из ящика самый длинный металлический ключ. Он наполовину залез в душный отсек двигателя, надавил ключом на какую-то ось. Мэттью подумал, что за этим зрелищем можно было бы и понаблюдать. Другой рукой Эдуардо ухватил резиновый ремень, обвёл его вокруг нескольких сложных шкивов и, наконец, с усилием водворил на место. Весь процесс занял не больше пяти минут. Эдуардо отложил инструменты, вернулся в машину, попробовал завести двигатель — внедорожник взревел и завёлся, из кондиционера снова полился холодный воздух. Он вышел, опустил капот и убрал инструменты. Тыльной стороной ладони Эдуардо стёр пот со лба — на воротнике и предплечьях уже красовались тёмные маслянистые разводы. Мэттью ничего не смыслил во внутреннем устройстве автомобилей. Подобный навык, безусловно, мог пригодиться в определённых ситуациях, но пачкать руки, чтобы этому научиться — не стоило таких усилий. В конце концов, человеческое общество держится на разделении труда. — Объясни в двух словах, что случилось, — машинально спросил Мэттью, напоследок заглянув под капот, хотя так ничего и не понял в этом двигателе. — Приводной ремень и... — Ладно, не надо, — перебил его Мэттью. Солнце пекло нещадно, и обсуждать принципы работы двигателя, стоя на дороге, где можно запросто получить тепловой удар, ему совсем не хотелось. — Садись в машину. Он вернулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу. Внедорожник петлял по горным дорогам ещё более трёх часов, пока они не добрались до небольшого городка в горах, окружённого плантациями. Воздух здесь был куда свежее, чем в Медельине, да и сам городок выглядел намного богаче по сравнению с тем прибрежным захолустьем, где жили другие родственники Эдуардо. Вдоль улиц расположились уютные кафе и лавки для туристов, а в центре высилась нарядная церковь и площадь. Ближе к вечеру тут было немало местных жителей, кто-то лениво беседовал, кто-то кормил голубей. Внедорожник остановился у жилого дома на одной из улиц. Эдуардо вышел. Из дома быстро выбежала женщина лет тридцати с небольшим. На ней была практичная кофта и джинсы, лицо выражало едва сдерживаемую тревогу. Она подскочила к брату и поспешно прижала его к себе. Мэттью выбрался с пассажирского сиденья и захлопнул дверцу. Услышав звук, женщина подняла голову с плеча брата и, увидев хорошо одетого незнакомца-иностранца, явно удивилась. — Мэттью. Это Клара, моя сестра, — коротко представил их Эдуардо, высвобождаясь из объятий. Мэттью вежливо кивнул, но подходить не стал, прислонившись к машине. Он заметил, что Клару что-то гнетёт, и у неё, вероятно, были вопросы поважнее, чем знакомство с ним. Пока что она и правда его игнорировала. — Ты в порядке? — спросила она, быстро оглядывая Эдуардо, ощупывая его руки, будто пытаясь под тканью отыскать несуществующие пулевые ранения или синяки. — А что со мной станется? — Где ты пропадал всё это время? Даже весточки не оставил! — Клару его уклончивый ответ не устроил, она сразу перешла к делу. — Эти люди говорили, что не могут найти тебя в баре. Что это значит? — Да ничего. Просто та работа слишком выматывала, я нашёл новую, — беззаботно бросил Эдуардо, носком ботинка бессознательно начав чертить по земле. Мэттью это заметил. Эдуардо нервничал, а когда нервничал, у него появлялась эта лишняя привычка — возить ногой. Клара упёрла руки в бока, и в этой её позе, в изгибе нахмуренных бровей читалось такое же упрямство, как у брата. Она недоверчиво переспросила: — Какую ещё новую работу? Эдуардо быстро перевёл взгляд на Мэттью и с нажимом произнёс: — Туризм. Острый взгляд Клары метнулся к Мэттью, оценивая его одежду, часы на запястье. Она явно сделала для себя какие-то выводы. Хотела что-то сказать, но сдержалась. — Заходите. Я готовлю ужин, — бросила она и скрылась в доме. Клара налила им обоим по чашке чёрного кофе, выставила нехитрую закуску. Все трое уселись за деревянный стол у кухни. Это был обычный жилой дом, который хозяйка содержала в идеальном порядке — небогато, но и не бедно. Мэттью заметил разбросанные по гостиной детские книжки с картинками, на диване — пледик с мультяшными героями. Во всём доме не было видно ни мужских тапочек, ни бритвы, ни куртки. Похоже, Клара была матерью-одиночкой. — Надо было сразу сказать, что у тебя не хватает денег расплатиться за этот месяц, — сказала Клара, усевшись напротив Эдуардо, когда управилась с делами. — Ерунда. Тебе же срочно нужны были деньги на лечение Карли, — Эдуардо смотрел в чашку с кофе. — Я могла бы взять аванс за несколько месяцев. Не стоило рисковать и забирать у них эти деньги. Мэттью потягивал кофе и слушал, как брат с сестрой перекидываются этими фразами. Картина долговой цепи прояснялась: в прошлом месяце дочке Клары понадобилась срочная медицинская помощь, и Эдуардо пустил на это деньги, предназначенные для бандитов, что и привело к нынешнему кризису с выбиванием долга. Мэттью был единственным ребёнком в семье, брата или сестры у него не было, и он не мог в полной мере понять, что это за связь — кровные узы. Но, глядя на этих двоих — которые явно дорожили друг другом, но в чьём разговоре чувствовалась какая-то отчуждённость, скованность, — он ощутил ту незримую дистанцию, что нарабатывается годами в некоторых семьях. Эдуардо подогнул под себя ногу, усевшись на край стула.  — Я же говорю, проблема решена. Можешь больше не волноваться. — Как я могу не волноваться? Эдуардо, ты же знаешь, на что эти люди способны, — не унималась Клара. — Так вышло случайно. Обещаю, они больше не появятся, — Эдуардо попытался сменить тему. — Как там Карли? — Поправляется, в школе. Они продолжили этот сухой, ничего не значащий разговор. Мэттью слушал их без особого интереса — его это не касалось. Подперев подбородок рукой, он расслабился и рассеянно уставился на Эдуардо. Тот сидел к нему вполоборота, спиной. И Мэттью вдруг заметил на краю воротника рубашки Эдуардо, у самой шеи, отчётливо видный светлый волос — такой мог быть только у европейца. Мэттью протянул руку, невзначай коснувшись пальцами тёплой шеи Эдуардо, снял волосок и небрежно смахнул его. Это маленькое движение мгновенно переключило внимание Клары с брата на Мэттью — тот, кто до сих пор молчал в этом разговоре. Она проследила взглядом за тем, как Мэттью убрал руку. — Сеньор. Клара заговорила снова, но теперь перешла на английский. Акцент у неё был сильный, но говорила она плавно и уверенно: — Вы старый друг Эдуардо? Что-то он о вас никогда не рассказывал. Мэттью поставил чашку, сложил руки на столе и спокойно встретил её испытующий взгляд. Он ответил честно, тоже по-английски — он никогда не тратил время на враньё в таких пустяковых деталях: — Не старый. Мы познакомились недавно. Эдуардо под пристальным взглядом сестры так и не поднял глаз. Клара больше ничего не сказала, лишь сжала губы и перевела взгляд на настенные часы. — Уже пора, — поднялась она. — Эдуардо, будь добр, сходи за племянницей в школу. — Ладно, — Эдуардо тоже встал. Через минуту в прихожей хлопнула входная дверь. Клара вернулась к плите, продолжив готовить ужин. Мэттью по-прежнему сидел за столом, его взгляд поверх плеча Клары устремился в окно, выходящее в небольшой сад. Он понимал, что дело нечисто. С той минуты, как он переступил порог, Клара не удостоила его ни единым добрым взглядом. Она явно ещё не знала, что Мэттью явился сюда, словно спаситель, навсегда избавив её семью от бандитских преследований. Мэттью не любил эту пассивную, гнетущую атмосферу, когда на него нападают, а он даже не защищается. Он отставил кофе, подошёл к ней, но остановился на безопасном расстоянии, чтобы не нарушать личное пространство. — Клара, — обратился он к ней на её языке, — я чувствую вашу враждебность. Если вы всё ещё переживаете из-за долгов Эдуардо, то хочу вас заверить: с ними покончено. Это я уладил дело за него. Клара замерла. Повернулась, бросила тряпку на край раковины. Скрестив руки на груди, она в упор посмотрела на Мэттью своими чёрными глазами — такими же, как у брата: — Это были немалые деньги, сеньор. — Для меня — нет, — честно ответил Мэттью. Её взгляд скользнул по воротнику его рубашки, задержавшись на небольшом участке шеи, где виднелся бледный след от укуса. Мэттью, заметив это краем глаза, тут же поправил воротник, прикрыв след. — Да, для таких, как вы, это сущие пустяки, — твёрдо сказала Клара. — Вот только я всё думаю: какую цену придётся заплатить Эдуардо за вашу щедрость? — Он просто работает на меня. Между нами честные и равноправные трудовые отношения, — выпалил Мэттью и сам же почувствовал, как нелепо это звучит. — Я не собираюсь ничего с него требовать. Поэтому мне непонятно ваше ко мне отношение. Она без колебаний перешла обратно на английский, безжалостно вскрывая эту нелепую попытку самооправдания: — Потому что вы — проблема. Мэттью нахмурился. Такой оценки он принять не мог. Он мог честно признать, что он — мерзавец, никудышный муж и отсутствующий отец, жёсткий начальник. Но он никогда и ни для кого не был «проблемой». Он слегка откинулся назад. Даже под градом обвинений он не утратил ни капли самообладания и уверенности. — Вы ошибаетесь, Клара, — серьёзно поправил он её. — Я никогда не создаю проблем. Напротив, я всегда тот, кто их решает. Услышав эту самодовольную тираду, Клара выдохнула и покачала головой с выражением, близким к насмешке. — Нет, вы — та ещё проблема, — раздельно произнесла она. — Потому что я слишком хорошо знаю Эдуардо. Мой брат обожает только проблемы. С этими словами Клара, не дожидаясь его реакции, отвернулась, схватила нож и яростно застучала им по разделочной доске, шинкуя морковь. Надо отдать Кларе должное: это было горькое, но мудрое предупреждение. Она серьёзно предостерегала Мэттью об опасности их неравных отношений, об этой игре богача, которая в итоге принесёт её брату лишь беду и боль. Мэттью следовало бы хорошенько прислушаться к её словам. Однако в его гордой, самолюбивой голове, мнящей себя элитой, слова Клары прошли через иной фильтр и были декодированы совсем иначе: — Я нравлюсь Эдуардо? Кадык Мэттью дёрнулся, когда он с трудом подавил улыбку, готовую растянуть губы. Он кашлянул в кулак, прикрывая рот, — жест явно был излишним. — Можете не волноваться. Я буду очень даже... контролируемой проблемой, — прочистив горло, пообещал Мэттью тоном, каким успокаивают заказчика, хотя сам уже нёс какую-то ахинею. Клара обернулась на него с нечитаемым выражением лица. Ничего не сказав, она отвернулась к плите, и стук ножа по доске стал только громче. Эдуардо вернулся с племянницей как раз к ужину. Девочка была ненамного старше его собственной дочери, только пошла в школу. Из-за незнакомого белого человека за столом она чувствовала себя неловко, сидела тихо на своём месте, опустив голову и ковыряя вилкой тарелку, но её любопытные чёрные глазки то и дело поглядывали на Мэттью. Мэттью понятия не имел, как общаться с этими недозрелыми существами. Сколько он себя помнил, он сам родился уже уменьшенной копией взрослого. Эти хрупкие создания, с их привередливостью в еде и неспособностью к рациональному диалогу, должны находиться на попечении специалистов — например, нянь. Кстати о нянях: Адель прекрасно ладила со своей бывшей няней в Гонконге. Интересно, справится ли новая няня на юге Франции так же хорошо. Мэттью отрезал кусочек мяса и отправил в рот. Он быстро заметил, что у Клары и Эдуардо есть особый семейный талант: они оба любят добавлять в еду смертельные дозы тмина. Некоторым блюдам, исходя из элементарной кулинарной логики, эта приправа вообще не нужна, и он никак не мог понять, зачем они это делают. — Эдуардо, пойдёшь завтра утром с нами в церковь? — спросила Клара. — Не знаю, — Эдуардо ковырял вилкой рис, явно сопротивляясь. — Я сейчас туда не часто хожу... — Знаю, что не ходишь, — твёрдо сказала Клара. — Но завтра Пепельная среда. Эдуардо машинально коснулся левого предплечья. Помедлив, он кивнул в знак согласия. — А вы, Мэттью? Хотите присоединиться? — вежливо, но без особого энтузиазма спросила Клара. — Спасибо, я, пожалуй, откажусь, — вежливо отказался Мэттью. Его не привлекала не только Пепельная среда, но даже и рождественская полуночная месса . В последний раз он заходил в церковь три года назад в Лондоне, на похоронах отца. Старик скоропостижно скончался от инсульта — возможно, это был намёк и для Мэттью, что пора бы задуматься о режиме и здоровом питании. — Вы, видимо, неверующий, — заметила Клара. — Меня в детстве заставляли зубрить слишком много латинских текстов из Библии и Августина, так что я восстал, — Мэттью поковырял еду в тарелке, вспоминая школьные годы в привилегированной школе-пансионе, которые считал пустой тратой времени и сил. — Один мой одноклассник принял всё это всерьёз и даже стал потом священником. За исключением этой короткой перепалки, Мэттью за столом вёл себя настолько тихо, что сам себе удивлялся. Он просто сосредоточенно расправлялся с едой, перенасыщенной специями, и прокручивал в голове недавний разговор на кухне — ту самую фразу Клары о том, что «Эдуардо обожает только проблемы». Ближе к концу ужина Эдуардо тоже заметил что-то неладное. Наконец, не выдержав, он нахмурился и спросил с напускной небрежностью, в которой, однако, сквозило любопытство: — Ты в порядке? Мэттью посмотрел на его неловкую попытку проявить заботу, сделал глоток воды. — Просто немного устал. — Мэттью отложил приборы, промокнул губы салфеткой и встал. — Ужин был чудесный. Спасибо за гостеприимство, Клара. Чтобы уйти от тяжёлой атмосферы в доме, Мэттью вышел подышать воздухом в сад за кухней. Вечерний ветерок в горах приятно холодил. Мэттью, засунув одну руку в карман, остановился возле пышно цветущего куста гортензии. — Простите, я была резковата. Приношу извинения. — Вскоре Клара бесшумно подошла к Мэттью. Мэттью обернулся, внешне невозмутимый. Её желание защитить брата и настороженность, вызванная классовой разницей, были вполне объяснимы. Но для первой встречи её агрессивный тон действительно был нарушением приличий. — Просто вы — британец, — глядя на залитые закатным солнцем кусты, Клара выдвинула неожиданный тезис. — Да, британец, — Мэттью не понял. — И что? Будь я американцем, это что-то бы изменило? Клара протянула руку и осторожно сняла с гортензии засохший листок. — Да, — тихо сказала она. — Возможно, это было бы совсем по-другому. — Что вы имеете в виду? — Ему хотелось, чтобы она перестала говорить загадками. Клара прищурилась, изучая его неподдельное недоумение. Выражение лица Мэттью, не знающего правды, казалось, подтвердило какую-то её догадку. — Так и знала. Эдуардо и этого тебе не рассказал, — прошептала она почти неслышно. Она помедлила с мгновение, затем направилась обратно к дому. — Что касаемо этого вопроса, — остановившись и повернувшись к нему спиной, сказала она, — вы должны спросить его у самого Эдуардо. После ужина Мэттью предложил прогуляться по городку. Раз уж они тащились сюда четыре часа, в горы, глупо было сидеть весь вечер в гостиной, пропахшей одиночеством и бытом матери-одиночки. У церкви в центре выстроился ряд лотков с местными сувенирами, привлекая туристов из окрестных плантаций. Мэттью с Эдуардо затесались в их толпу. Они шли рядом и, ничуть не смущаясь, громко обсуждали по-английски безвкусные поделки, совершенно уверенные, что торговцы их не поймут и не обидятся. У одного лотка Эдуардо задержался, разглядывая колье с золотой подвеской. Он не просил продавца показать, но взгляд его замер на украшении, он даже повертел его в руках, однако в конце концов с отсутствующим видом положил обратно. Мэттью, видя его редкий интерес, спросил у продавца прямо по-английски: — Сколько стоит? Торговец, смекнув, кто спрашивает, назвал грабительскую цену. Мэттью, разумеется, понял, что его нагло разводят, но возиться с торгом не хотелось — он уже полез за бумажником, готовый оплатить «налог на белого». Эдуардо тут же перехватил его руку за запястье. — Ты меня за полного идиота держишь? — Эдуардо без стеснения отчитал торговца. Тот, благоразумно не желая связываться с местным, который явно прошёл огонь и воду, нехотя отдал колье Эдуардо по нормальной цене. Они пошли дальше, заглянули в маленькую лавку и купили по рожку мороженого. Льда в нём было больше, чем сливок, и на вечернем воздухе оно таяло на глазах. Скоро растопленные сладкие ручейки потекли по пальцам. Они уселись на скамейку у магазина, лицом к площади, где иностранные туристы сражались с продавцами на ломаном испанском. Принялись торопливо доедать мороженое, пока оно совсем не превратилось в лужицу. Неподалёку прожекторы выхватывали из темноты церковный шпиль, в витражах теплился свет — наверное, священники готовились к завтрашней мессе в Пепельную среду. Мэттью решил, что пора вернуться к загадке, которую оставила Клара. Не хотелось выглядеть следователем, поэтому он начал издалека. — Почему ты перестал ходить в церковь? — как бы невзначай спросил он. Вспомнилось, что в той комнатушке в прибрежном городишке у Эдуардо на стене висело распятие. — Наверное, теперь я в это не особо верю, — Эдуардо откусил краешек размякшего рожка. — Почему? — Я больше доверяю науке, — подумав, нашёл он универсальную отговорку. — Это не причина. Знаешь ведь, что наука и вера логически не исключают друг друга, — в Мэттью проснулась страсть к полемике. — Люди вполне могут пользоваться благами науки и при этом искренне верить в загробную жизнь. — Правда? — Именно так! Вера отрицает не саму науку, а научный метод — то есть скептицизм, сомнение во всём. — Мэттью выстроил чёткую логическую цепочку. — Так что это просто значит, что твоя вера пошатнулась. Ты начал в ней сомневаться. — Может быть. Я и говорю: теперь я в это не особо верю. Когда случается что-то... трудно продолжать верить в то, чем тебя с детства пичкали, выдавая за истину в последней инстанции. — Эдуардо говорил уклончиво. Он отвернулся от Мэттью, устремив рассеянный взгляд на толпу туристов, и молча доедал остатки мороженого. Мэттью знал: если не надавить, Эдуардо больше не скажет ни слова. — Что случилось? Эдуардо яростно тёр бумажной салфеткой липкие от мороженого пальцы. Видимо, внутри шла борьба: говорить или нет. — Я вырос в монастыре. До пятнадцати лет, — наконец произнёс он и для наглядности небрежно изобразил молитвенный жест. — Очень набожным был. Он помолчал. — Поверь, «очень набожным» — это не просто слова. Меня так воспитали. Долгое время Библия была для меня единственным законом мироздания, абсолютной истиной. — Тогда почему позже... — Из-за того, что один священник... он был со мной не очень хорош, — голос Эдуардо стал глуше, он смотрел в каменные плиты под ногами, и его обычно ясные глаза потемнели. — Во всех смыслах... У Мэттью сердце словно сжали в кулак. Даже без особой эмпатии можно было мгновенно понять, что кроется за этим сдержанным «не очень хорош». Мальчик, выросший в монастыре, впитывающий догматы веры, и при этом с нестандартной ориентацией... Одному богу известно, через какие мерзости ему пришлось пройти в этой замкнутой системе, где власть прикрывалась именем Господа. — А дальше? — спросил Мэттью чуть тише. — Были и другие причины... Моя крёстная наконец-то вышла на связь, сказала, что готова мне помочь, — продолжал Эдуардо. — Я сделал всё, чтобы уйти из монастыря. — Жил у неё до восемнадцати. А дальше ты, наверное, сам догадываешься. Мне надоело в этой дыре, захотелось вырваться, доказать, что я не никчёмный. Поехал в Медельин... и влип в такие неприятности, от которых уже не отвертеться. — Например? — Полевые командиры? Бандиты? Наркокартель? Называй как хочешь, суть одна. — Эдуардо задумался. — Мэттью Эллис, тебе, таким, как ты, не понять. В этой стране есть очень жестокая сторона. — Тогда я слишком рвался себя показать, глупый был. — Эдуардо бросил скомканную салфетку в урну. — Дурак, сбежавший из монастыря и из захолустья... Чего я только не делал... Он запнулся, голос стал хриплее, и Мэттью уловил в нём жгучую ненависть к себе.  — Я делал с другими такое... чего ни за что не пожелал бы, чтобы сделали со мной. Мэттью молча слушал. Его собственное мороженое наполовину растаяло и теперь текло по пальцам, капая на землю. — Так что ты спрашиваешь, почему я перестал быть набожным... — Эдуардо поднял взгляд на Мэттью. — По их теории, я, наверное, давно должен гореть в аду. Мэттью слишком хорошо знал этот психологический механизм: заткнуть уши, сделать вид, что никакой системы оценки добра и зла не существует, и в конце концов, может быть, удастся убедить себя, что и в этом дерьме можно выжить. — В общем, потом я проворонил одну партию товара, — сказал Эдуардо так, будто речь шла о ком-то другом. — Взял вину на себя, за реального виновного. Отсидел два года. Поделом. Вышел три года назад. — Значит, эти сорок тысяч — твой долг за ту пропавшую партию, — заключил Мэттью. — Ага. Кто бы мог подумать: два года тюрьмы неплохо прочищают мозги, — Эдуардо криво усмехнулся. — Вышел и сказал им: завязываю. Люди сверху, видимо, решили, что я свой долг перед ними закрыл, раз отсидел за них, и, представь, отпустили. С условием: за товар рассчитаться. Я три года вкалывал на кого попало и остался должен только эти сорок тысяч. Он замолчал, пристально глядя на Мэттью, словно ожидая приговора. Честно говоря, Мэттью уже давно догадывался, что у Эдуардо не сахарное прошлое. Если бы ему действительно была важна какая-то там «непорочность», он бы ещё при знакомстве навёл о нём справки через частного детектива. Но он этого не сделал — какой интерес в игре, где все карты известны? И потом, Мэттью трезво оценивал собственную мораль. Будь он сам безупречным праведником, он бы давно бросил финансы. Разница между семьями, разорёнными биржевыми спекуляциями, которые он помогал проворачивать совершенно законно, и семьями, пострадавшими от бандитского произвола, в сущности, невелика. — А тот священник, который был с тобой «не очень хорош», — Мэттью задал вопрос, уходящий в сторону от главного. — Что с ним стало потом? — Умер, — сказал Эдуардо. — Отлично, — Мэттью удовлетворённо кивнул. Эдуардо опешил, явно сбитый с толку такой реакцией.  — Придурок, я не говорю, что это я его убил! Ты не додумывай. Слышал, несчастный случай во время службы... Мэттью вдруг рассмеялся и, вымазанной в мороженом рукой, взлохматил волосы Эдуардо, разрушая его напряжённость. — Ничего страшного, — произнёс он приторно-нежным тоном. — Я знаю, что это ты, не притворяйся. — Твою мать! Ты мне все волосы измазал! — завопил Эдуардо, судорожно вытирая голову. Тяжёлая атмосфера мгновенно улетучилась в этой возне. Мэттью, глядя на его яростные попытки оттереться, больше не допытывался. Эдуардо так и не сказал того, что имела в виду Клара. Но сегодня он выложил всё, до чего смог добраться. У Мэттью хватит терпения. Нужно будет выбрать другой момент и вытянуть эту тайну. Они зашли в магазин, купили воды, смыли под фонарём липкое мороженое с рук, побродили ещё без цели по вечернему воздуху и наконец, плечом к плечу, направились обратно к дому Клары. Клара определила Мэттью в маленькую гостевую комнату на первом этаже, а Эдуардо отправила на второй. Всё-таки в доме хозяйки нужно было соблюдать приличия. Из-за скверного сна прошлой ночью и тишины горного воздуха Мэттью спал особенно крепко. Когда он открыл глаза, солнце уже стояло высоко, в доме было тихо. Он лежал на незнакомой кровати, несколько минут смотрел в потолок, прежде чем сообразил, где находится. В полубредовом забытьи, в головокружении после пробуждения его внезапно осенило, почти запоздало: Эдуардо расплатился с долгами, ему больше не нужны были деньги. Это означало, что с сегодняшнего дня у Эдуардо не было причин оставаться рядом. При этой мысли Мэттью, лёжа в пустой комнате, смотрел, как утренний свет просачивается сквозь пыльную оконную сетку. Он начал обдумывать вопрос, которого больше не мог избегать: а что дальше? Единственной нитью, связывающей их сейчас, оставался трудовой контракт — просто бумажка. Устанавливать правила было тем, что Мэттью умел лучше всего, и это был единственный способ удержать этого парня рядом. Угроза соблюдения контракта и неустойки, возможно, заставит Эдуардо пробыть с ним ещё какое-то время, пусть и без особого желания. Но когда контракт закончится, он уйдёт. Как бывшая жена, как коллеги и подчинённые, которые исчезали, получив щедрые отступные. Они всегда в конце концов уходили. Мэттью мог бы принудительно продлить контракт, но в этом не было бы ничего нового, это утомляло. Как старая музыкальная шкатулка: сколько ни крути ручку, она будет играть одни и те же унылые ноты. Мэттью откинул тонкое одеяло и поднялся с кровати. В гостиной никого не было — они ушли на мессу. На столе для него оставили немного фруктов и сэндвич на завтрак. Мэттью быстро перекусил и отправился в ванную. Проходя по коридору мимо стены, увешанной семейными фотографиями, он на мгновение задержал взгляд. На одном из снимков, среди детей и Клары, была женщина, очень похожая на Эдуардо, чей облик навсегда застыл где-то за тридцать. Было очевидно, что мать этих брата и сестры умерла давно. В доме было так тихо, что Мэттью стало не по себе. Он толкнул дверь и вышел на солнце, решив прогуляться и привести мысли в порядок. Улочки городка опустели, большинство магазинов закрылось — почти все жители ушли на мессу. Мэттью бесцельно бродил и сам не заметил, как оказался у дверей церкви в центре. Двери были распахнуты настежь, у входа стояло несколько туристов с телефонами, делающих снимки. Раз уж он здесь оказался, Мэттью поднялся по ступеням. Из вежливости и воспитания он макнул пальцы в святую воду у входа и, избегая толпы, сел на последнюю скамью. Служба подходила к концу. В воздухе стоял густой запах сожжённого пепла. Под сводами торжественно звучал орган. По проходу длинной вереницей прихожане медленно двигались к алтарю. Священник в фиолетовом облачении держал в руках блюдо с чёрным пеплом от сожжённых пальмовых ветвей. Он макал пальцы в пепел и рисовал на лбу каждого прихожанина жирный чёрный крест, бормоча слова. Мэттью вспомнил хмурых капелланов из своей школы-пансиона и латынь, которую его заставляли зубрить в те годы — почти всё он уже забыл. Но одну фразу, которую священник произносил, нанося пепел на лоб, он помнил до сих пор: «Memento, homo, quia pulvis es, et in pulverem reverteris». Если смотреть на это как на «высшее равенство» после смерти, то, раз каждый — бедный ли, богатый — в конечном счёте станет прахом, то нынешние страдания и несправедливости становятся сносными. Неудивительно, что эти люди ищут утешения в церкви — это эффективнее, чем психотерапевт. Объективно говоря, в этих словах была правда. Ничто не длится вечно — даже сам Мэттью, в свои годы, после бурной ночи иногда приходил в себя лишь через пару дней. Прихожане, получившие пепел, низко опустив головы и сложив руки в молитве, молча возвращались на свои места. С того места, где сидел Мэттью, вся церковь была полна людей с заклеймёнными лбами. Очередь почти подошла к концу, и Мэттью увидел в толпе три знакомых фигуры. Клара вела за руку дочку, за ними шёл Эдуардо. Парень сегодня надел тёмную рубашку, воротник был чинно застёгнут на все пуговицы. Он даже волосы пригладил, убрав чёлку наверх, открыв лоб. Когда подошла очередь Эдуардо, он склонил голову перед священником. Тот начертил крест, и Эдуардо повернулся, чтобы идти обратно на место. Сквозь кадильный дым и толпу, под звуки органа, их взгляды встретились на расстоянии. Эдуардо кивнул, словно здороваясь, и сел вместе с семьёй на переднюю скамью. Мэттью остался сидеть на месте, не собираясь вмешиваться в церемонию. В конце службы священник вернулся к алтарю и высоко поднял руки. Все прихожане разом встали, зашептали молитвы в унисон со священником, орган смолк, месса закончилась. После службы Мэттью, избегая толпы, прислонился к прохладной каменной стене сбоку от церкви, дожидаясь, пока выйдут Эдуардо с семьёй. Эдуардо, засунув руки в карманы брюк, неторопливо подошёл к нему и, подражая его позе, тоже прислонился к стене. Крест из чёрных крупинок пепла нелепо темнел у него на лбу. — Ты выглядишь нелепо, — сказал Мэттью. — Клара настояла, — отозвался Эдуардо. — Для неё это важнейшее семейное мероприятие. Клара с дочкой стояла неподалёку на залитой солнцем площади, болтая с другими прихожанами, только что вышедшими с мессы. — В детстве ваша мама водила вас в церковь? — осторожно спросил Мэттью, вспомнив женщину на фотографии. — Может быть. Не помню, я был слишком маленьким. — Эдуардо смотрел на голубей на площади. — Меня отдали в монастырь, когда мне было три года. — Почему? Повисла тишина. Ветер шелестел листвой. — Много вопросов, Маттео, — сказал Эдуардо. — Это точно, ты не даёшь мне потерять любопытство. — Тогда так, — Эдуардо повёл плечом, расстегнул две верхние пуговицы на вороте, открыв подаренную Мэттью прошлым вечером цепочку, и вернулся к своей обычной расслабленной манере одеваться. — По-честному: сначала ты отвечаешь на мои вопросы, потом я — на твои. Идёт? — Идёт. Эдуардо достал из кармана пачку сигарет, закурил сразу две, одну вынул изо рта и протянул Мэттью. Тот взял, глубоко затянулся. Интересно, о чём парень спросит в обмен. Эдуардо помедлил.  — Расскажи о своей бывшей жене. Как вы поженились? И почему развелись? Мэттью усмехнулся, глядя вниз.  — Это два вопроса, Эдуардо. — Потом и ты можешь задать два. — Ладно, это не великая тайна, — Мэттью стряхнул пепел. — Мы с Шарлотт познакомились в Гонконге. Когда я её встретил, она была французской моделью, крутившейся в азиатской тусовке. — А, модель, — протянул Эдуардо с насмешливой интонацией. Мэттью понимал, как банально это звучит. Молодой британский богатый финансист и красивая французская модель. Если бы сейчас так написали в романе, читатели бы раскритиковали. — Но Шарлотта была другой. Очень умная, с деловой хваткой. Она не хотела быть просто вешалкой, которую выбирают — я говорю это без неуважения к профессии, — поспешно добавил Мэттью. — Потом она, пользуясь моими и своими связями, открыла успешное модельное агентство. В то время нам всегда было о чём поговорить — амбиции, планы... При этих словах в памяти Мэттью мелькнули те золотые, полные сил годы, и он сам не заметил, как уголки его губ приподнялись. — Но зачем тебе понадобилось жениться? — недоумевая, спросил Эдуардо, зажав сигарету в зубах. — Что? Я не похож на надёжного мужчину, способного вступить в брак? — полушутя переспросил Мэттью, указывая на себя. Эдуардо выдохнул дым и покачал головой. Ладно, пожалуй, не похож. — Пока однажды она не сказала мне, что беременна, — небрежно махнул рукой Мэттью. — Вот так. Эдуардо закатил глаза.  — Твою мать. Предохраняться надо, придурок. Мэттью тоже усмехнулся. Женитьба из-за случайной беременности — звучало как ещё более заезженный штамп. Но по большей части настоящая жизнь именно так и выглядит — без особых сюрпризов. — Тогда она твёрдо сказала мне, что, какое бы решение я ни принял, она не откажется от ребёнка, — Мэттью смотрел на тлеющий кончик сигареты. — Сказала, что в глубине души она на самом деле «традиционная католическая французская женщина». Хотя, если честно, Мэттью никак не мог разглядеть в своей бывшей жене, обожавшей высокую моду и шампанское на вечеринках, ничего «традиционного». Она даже в церковь не ходила. — Должен признать, тогда меня покорили её обаяние и жизненная сила. К тому же мы уже два года были вместе, и я решил, что наигрался, пора остепениться и создать семью, соответствующую общественным ожиданиям, — подвёл итог Мэттью. — Так мы поженились. Через несколько месяцев родилась дочь. — Звучит замечательно. — Да. Какое-то время мне казалось, что у меня есть всё, о чём только может мечтать мужчина: красивая жена, успешная карьера, милая дочка... — тихо проговорил Мэттью. Его взгляд скользнул через площадь и остановился на племяннице Эдуардо, игравшей в одиночестве у фонтана. — Через пять лет мы подписали документы о разводе. — Почему развелись? — тихо спросил Эдуардо. Мэттью ощущал во рту горький привкус никотина.  — До свадьбы мы были отличными друзьями, партнёрами по развлечениям, могли вместе наслаждаться жизнью, ни о чём не задумываясь, с иронией ко всему относиться. Но после свадьбы даже романтика становится приземлённой, приходится всерьёз сталкиваться с... бытовухой. Эдуардо кивнул, прекрасно понимая, насколько разрушительной может быть эта самая «бытовуха». — После развода дочь осталась с ней. Я полностью согласился, так было разумно, — Мэттью затянулся в последний раз и потушил сигарету о стену церкви. — Из меня плохой отец, с этой ролью я не справился. Теперь молодёжь любит говорить о «травмах детства». Мэттью оставалось только надеяться, что он не нанёс дочери таких увечий, как в теории можно было бы ожидать. Но, с другой стороны, если бы они из последних сил не развелись, а мучили друг друга под одной крышей, вот это действительно оставило бы у ребёнка шрам на всю жизнь. Мэттью подвёл черту:  — Может, для некоторых людей лучший вариант — навсегда остаться друзьями и любовниками. Вот и вся история с бывшей женой. Мэттью не видел смысла вдаваться в подробности о том, как всё потом сгнило в быту и взаимных упрёках. — Всё, — Мэттью повернулся. — Я ответил на твои вопросы. Теперь твоя очередь, Эдуардо. — Спрашивай. — У меня один вопрос, — Мэттью выдержал паузу и легонько толкнул носком ботинка кроссовок Эдуардо. — Что ты имеешь против британцев? Эдуардо застыл с сигаретой на полпути ко рту, взъерошил волосы, едва не размазав чёрный крест на лбу. — Почему ты спрашиваешь? — переспросил он, голос его прозвучал напряжённо и отрывисто. — Клара сказала, что я должен спросить у тебя, — объяснил Мэттью. — Она сказала, что, не будь я британцем, всё было бы совсем иначе. Это так, Эдуардо? Эдуардо затушил недокуренную сигарету в траве и раздавил её подошвой. Он заложил руки за спину, прижавшись к церковной стене, и нахмурился. — Если ты ещё не готов мне рассказать... — Мэттью внимательно следил за его защитной позой и, что было редкостью, отступил. — Я говорил тебе, что меня отдали в монастырь в три года, — перебил его Эдуардо. — Это связано со скандалом, о котором здесь, в городке, знают все. Моей матери пришлось отказаться от меня, потому что я был незаконнорождённым. О. — Вскоре после того, как я попал в монастырь, она умерла от болезни. А вскоре умерла и бабушка. — Смерть всегда приходит трижды, — тихо произнёс Мэттью английскую поговорку. Эдуардо медленно поднял голову и встретил его взгляд.  — Мой отец тоже был британцем. Мэттью потерял дар речи. Над площадью, шумя крыльями, пролетели голуби, и этот звук вдруг стал оглушительно громким. Шум воды в фонтане, детский смех, стук колёсиков чемоданов туристов по брусчатке — все звуки со всех сторон разом нахлынули на него, кристально чёткие, будто кто-то снял фильтр с его ушей. В ту же секунду в его голове пронеслось множество мыслей. Он вспомнил термины, которые часто слышал от психотерапевтов: «сложный психологический комплекс», «эдипов механизм замещения», «эмоциональный перенос» — он столько раз ходил к психологам, что мог сам, имитируя профессионала, навесить на привязанность Эдуардо к нему, «старшему британцу» (при условии, что эта привязанность вообще существовала), точный патологический диагноз. Это патологическая компенсация недостатка отцовской любви. Таков был вердикт рассудка. Но он смотрел в глаза Эдуардо. Радужка парня на солнце отливала светло-карим. На чувственном уровне гордость Мэттью, таившаяся глубоко внутри, отказывалась верить, что Эдуардо видит в нём лишь заменяющую фигуру «британца». Видя, что Мэттью молчит, Эдуардо продолжил бередить старые раны:  — Как и ты, он был просто туристом. В детстве, раз в год, он приезжал в монастырь навестить меня на чёрном внедорожнике. Это было единственное, чего я там ждал. Я каждый год с нетерпением ждал этого дня. Чтобы понимать его, я выучил английский. Когда мы встречались, он водил меня в лучшие рестораны, катал на лошадях, покупал мороженое... Эдуардо улыбнулся Мэттью, но улыбка не коснулась глаз.  — Он тоже был эгоистичным богатым мерзавцем, как и ты. Мэттью внезапно понял, почему позавчера, когда он упомянул о разводе и о том, что дочь осталась с бывшей женой, Эдуардо отреагировал молчаливой, пассивной агрессией. Возможно, Эдуардо, глядя на Мэттью, видел того самого отсутствующего отца, который когда-то уехал на чёрном внедорожнике и не вернулся. Он ненавидел эту легкомысленную беспечность. Он просто не хотел видеть, как ещё один бедный ребёнок напрасно ждёт отца, который не придёт. Хотя, если посмотреть с хорошей стороны, у них с Эдуардо вряд ли получится заделать нового «незаконнорождённого». — Ты сейчас с ним общаешься? — спросил Мэттью с необъяснимой горечью. Эдуардо покачал головой.  — Однажды чёрный внедорожник перестал появляться. Исчез из моей жизни навсегда. Когда я ушёл из монастыря, мне стало ужасно любопытно, я знал его полное имя и нашёл его в интернете. Ну конечно, в Англии у него была приличная семья, сын, намного младше меня. Я посмотрел на их семейные фотографии и понял: я — нелюбимый ребёнок. Выворачивать наружу эти застарелые раны, для Эдуардо, который дорожил своим достоинством как жизнью, было нелегко. Эдуардо замолчал, грудь его вздымалась. Мэттью не торопил, давая ему время. Его взгляд скользнул через площадь к племяннице Эдуардо, которая всё так же играла одна у фонтана. Девочка, казалось, хотела присоединиться к компании расшалившихся детей, но те её не принимали. — И это ещё не всё, самое смешное, — голос Эдуардо зазвучал снова. — В те годы, когда я в Медельине крутился с бандитами... этот старый козёл откуда-то раздобыл мой номер и позвонил. — Чего он хотел? — Не знаю, мне плевать, — Эдуардо усмехнулся. — Когда я услышал в трубке его британский акцент, я просто повесил трубку. А потом послал голосовое сообщение, обложил его на испанском самыми грязными словами, какие только знал, и навсегда заблокировал. Пошёл он к черту. — Да! Пошёл он к черту! Мэттью, не задумываясь, громко поддержал Эдуардо по-английски на тихой площади. Проходивший мимо турист с фотоаппаратом вздрогнул от неожиданной брани, вылетевшей из уст, казалось бы, респектабельного белого джентльмена, и ускорил шаг, спеша убраться подальше. Эта грубость выплеснула наружу накопившуюся за многие годы злость Эдуардо. Он всё ещё казался сердитым, но дыхание уже успокоилось. Скрестив руки на груди, он даже чуть придвинулся к плечу Мэттью. Племянница Эдуардо подбежала к дяде. Опасливо покосившись на Мэттью, она дёрнула Эдуардо за край рубашки:  — Они не хотят со мной играть, — и указала на детей, весело плескавшихся у фонтана. — В чём дело, Карли? — Эдуардо присел на корточки и мягко спросил. Карли шмыгнула носом, приподняла край футболки, показав яркий послеоперационный шов под с правой стороны под рёбрами. Нити ещё не сняли, под нежной кожей тянулся грубый уродливый рубец, похожий на сороконожку. — Они говорят, что шрам слишком страшный, — тихо сказала Карли. — М-да, ладно, — Эдуардо серьёзно оглядел шрам и пошутил: — У Иисуса, между прочим, есть точно такой же, можешь сама пойти посмотреть в церкви. Так что это даже круто, правда? Карли опустила футболку, задумалась на секунду.  — Да, наверное. Мрачное настроение девочки улетучилось, и она как ни в чём не бывало убежала. Она вела себя как настоящая «крутая»: повернулась и, надувшись, прошагала мимо своих непонимающих ровесников. Они снова погрузились в молчание минут на пять. Туристов и прихожан на площади становилось всё меньше, солнце стояло высоко в зените — пора было уходить. — Мэттью, — вдруг позвал Эдуардо. Мэттью повернулся. Без всякого предупреждения Эдуардо распахнул объятия. — Иди сюда, — сказал парень, глядя ему в глаза. Мэттью не успел опомниться, как Эдуардо шагнул к нему и крепко обнял. Мэттью застыл в его руках, боясь пошевелиться. Потом Эдуардо разжал объятия, взял лицо Мэттью в ладони и притянул к себе. Мэттью подумал, что парень собирается поцеловать его прямо на людях, и рефлекторно закрыл глаза. Ожидаемого поцелуя не последовало. Эдуардо лишь слегка наклонился, почти благоговейно, и прижался своим лбом ко лбу Мэттью. Всего на мгновение, а потом отстранился. Мэттью открыл глаза и ощутил на коже лба прикосновение крупинок. Ну вот, теперь и у него на лбу красовался этот влажный чёрный крест. Эдуардо приблизился к его уху и тихо сказал: — Возвращайся к своей дочери, Мэттью. С этими словами он разжал руки и отступил на шаг. Он стоял на ступенях церкви в полуденном свете и смотрел на Мэттью тем спокойным взглядом, какого тот у него ещё никогда не видел. Перед тем как покинуть горный городок, Эдуардо повёл Мэттью на окраину, на местное муниципальное кладбище. У стены, плотно уставленной урнами с прахом, он отыскал небольшую нишу своей матери. Не проронив ни слова, он просто положил туда букет красных роз, купленных по дороге. Мэттью стоял в нескольких шагах позади, молча наблюдая за спиной парня. Его чувства были невероятно сложны. Мэттью до сих пор не был до конца уверен, готов ли он вернуться самолётом к бывшей жене и дочери. В этот момент, глядя на Эдуардо перед могилой, он понял точно: в глубине души его одолевают совсем иные мысли. Они вернулись во внедорожник, захлопнули двери, отрезав себя от полуденного зноя, который в городке уже начал набирать силу. Мэттью пристегнулся, взглянул в зеркало заднего вида — на их лбах всё ещё красовались те две заметные отметины. Перед их отъездом Клара тоном старшей сестры строго-настрого наказала: по католической традиции этот пепел нельзя смывать до полуночи. Обычный Мэттью Эллис, едва выйдя из поля зрения Клары, в первую же секунду достал бы влажную салфетку и стёр эту портящую внешность религиозную причуду подчистую. Но сейчас он просто смотрел на себя в зеркало, позволяя грязноватому пеплу оставаться на его уже загорелой макушке — это тоже было своего рода опытом. Когда машина покинула городок и снова влилась в извилистое горное шоссе, Мэттью, глядя на сидящего за рулём Эдуардо, который, опустив стекло, щурился из-за солнца и ветра, ощутил, как внутри прорастает одна безумная идея. По правде говоря, мысль эта зародилась ещё позавчера вечером, когда он впервые ступил в тесную, душную, заваленную хламом коммунальную квартиру Эдуардо — она запала туда крохотным семенем: Ему до чёртиков надоел его безупречно стерильный люксовый гостиничный номер. Он вернётся в Медельин, съедет оттуда и снимет самую настоящую квартиру с огромными панорамными окнами в самом безопасном районе. Он купит громадный, мать его, телевизор с самым лучшим экраном, чтобы Эдуардо мог без зазрения совести развалиться на кожаном диване и смотреть свои до ужаса скучные документалки про «Формулу-1». Он уже даже мысленно обдумал планировку: освободить побольше места на залитой солнцем террасе, чтобы Эдуардо перетащил туда все свои драгоценные фикусы и эти дурацкие кадки с растениями выше человеческого роста. — А дальше что? — спросил Эдуардо, разрушая устоявшуюся в машине тишину; ветер трепал его волосы. — Шеф, какие планы на завтра? Мэттью, подперев подбородок рукой, повернулся и взглянул на него. Послеполуденное солнце лилось сквозь стекло, озаряя симметричные серые кресты на их лбах. Мэттью улыбнулся. — Завтра, — легко произнёс Мэттью, глядя на расстилающуюся перед ними дорогу. — Едем на картинг.