Во имя тебя

Каждую исповедь последнего месяца он придумывал новые истории. Про то, как порвал куртку на физкультуре. Про то, как забыл поздравить маму с днём рождения и пришлось врать, что сюрприз готовится. Про то, как обидел одноклассника глупой шуткой. Арманд слушал, кивал, иногда улыбался — и Тимоти хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Потому что единственный грех, который действительно тяготил его, оставался невысказанным. Он лежал ночами и репетировал. Шептал в подушку слова, которые хотел сказать. Пробовал разные варианты — осторожные, прямые, отчаянные. Каждый раз останавливался на полпути, потому что язык не поворачивался. — Скажи, — шептал он себе в темноте. — Просто скажи. Хуже уже не будет. Но было страшно. Страшно увидеть отвращение в этих глазах. Страшно услышать холодное: «Уходи и не приходи больше». Страшно потерять даже то малое, что у него было — эти редкие взгляды, эти случайные встречи во дворе, эти «я рад, что ты приходишь». А потом наступил вторник. Тимоти пришел за час до исповеди. Он не мог больше сидеть дома. Метался по комнате, пил воду, снова метался. Мать крикнула из кухни: «Ты куда?» — он буркнул что-то невнятное и вылетел за дверь. Церковь была пуста. Он прошёл на своё место, сел, уставился на алтарь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем храме. «Ты справишься, — думал он. — Просто скажешь и уйдёшь. Неважно, что он ответит. Главное — сказать». Но внутри все сжималось от страха. Он просидел так минут двадцать, глядя в одну точку, пока не услышал шаги. Арманд вышел из алтаря. Увидел его — и на секунду замер. Будто не ожидал. Будто что-то дрогнуло в лице. — Ты рано, — сказал он. — Я... — Тимоти встал. — Я подожду. Если можно. — Можно. Арманд прошёл в исповедальню, скрылся за аналоем. Тимоти смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он подождёт. Он дождётся своей очереди. А потом скажет. Очередь тянулась бесконечно. Сначала пришла старушка в чёрном платке — она исповедовалась долго, со всхлипами, и Тимоти казалось, что это длится целую вечность. Потом мужчина с усталыми глазами — тот говорил тихо, почти неслышно, и Тимоти ловил себя на том, что задерживает дыхание, пытаясь разобрать слова Арманд в ответ. Потом женщина с девочкой подростком. Потом еще одна старушка. Тимоти сидел и считал минуты. Ладони вспотели, во рту пересохло, сердце колотилось где-то в горле. «Уходи, — думал он. — Просто уйди сейчас. Никто не узнает. Ты ничего не потеряешь». Но ноги не двигались. Когда последняя прихожанка вышла из исповедальни и, низко поклонившись, направилась к выходу, Тимоти понял: сейчас или никогда. Он встал. Ноги были ватными. Каждый шаг к исповедальне давался с трудом, будто он шёл против сильнейшего ветра. Дверь. Порог. Полумрак. Он вошёл и сел на скамью. Арманд сидел по ту сторону решетки. Тимоти видел его силуэт, размытые очертания плеч, рук. — Говори, сын мой, — мягко произнёс Арманд. Тимоти сглотнул. Горло пересохло так, что слова застревали. — Я... — голос сорвался. Пришлось прокашляться. — Я согрешаю в мыслях, отче. — Это свойственно человеку. — Голос Арманд был ровным, спокойным, пастырским, возможно он даже ожидал услышать очередной по мнению Тимоти грешный поступок. — О чем ты мыслишь? Тимоти поднял глаза. Сквозь решётку он видел его лицо — размытое, но такое знакомое, что можно было рисовать с закрытыми глазами. Видел, как Арманд смотрит на него — внимательно, выжидающе, с лёгким беспокойством. — О запретном, — сказал Тимоти. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — О человеке. О мужчине. Арманд замер. Тимоти видел, как изменилась его поза. Как напряглись плечи. И взгляд вдруг стал намного серьёзнее. — Я думаю о нем постоянно, — продолжал Тимоти, и слова потекли сами, будто прорвало плотину. Он не собирался заходить настолько далеко, но уже и не мог остановиться. — Каждую минуту. Каждый час. Я просыпаюсь и думаю о нем. Засыпаю и думаю. И я даже прихожу сюда не Богу молиться... Я... Я прихожу сюда ради него. Он замолчал, тяжело дыша. В исповедальне повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Арманд не двигался. Сидел неподвижно, как статуя. — Это тяжёлый грех, — наконец сказал Арманд. Голос его звучал странно. Глухо. С хрипотцой. Будто ему тоже не хватало воздуха. — Ты должен бороться с ним. И тут до Тимоти дошло. Что он только что сделал? Он признался в любви священнику. На исповеди. Тому самому человеку, который сидит сейчас по ту сторону решётки. — Ты должен молиться, — продолжал Арманд, и голос его звучал откуда-то издалека, будто сквозь вату. — Должен просить Господа очистить сердце от... Тимоти не слышал. В ушах зашумело. Кровь прилила к лицу, потом отхлынула, оставляя после себя ледяную пустоту. Перед глазами поплыли круги. Он сказал это. Он сказал ЭТО. Вслух. Ему. — ...непрошеных чувств, — донеслось сквозь шум. — Ты должен... — Я... — Тимоти вскочил, чуть не опрокинув скамью. — Мне пора. Извините. Я... — Тимоти. — Голос Арманд хлестнул как пощечина. Тимоти замер на мгновение, обернулся. Сквозь решётку блестели глаза — яркие, глубокие, немигающие. — Подожди. — Не могу, — выдохнул Тимоти. — Простите. Я не должен был... Он вылетел из исповедальни, не договорив. Перед глазами все плыло. Он пронёсся мимо редких прихожан, которые с удивлением оборачивались ему вслед. Толкнул тяжёлую дверь — она поддалась не сразу, пришлось навалиться всем телом. Вывалился на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Обжёг лёгкие. Но не остудил пылающих щёк. Тимоти побежал. Он бежал не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи, чуть не врезавшись в прохожего. В голове пульсировало одно слово, одно имя, один крик: Идиот. Идиот. Идиот. Кретин. Придурок. Что ты наделал. Он бежал до тех пор, пока не закололо в боку, пока не перехватило дыхание. Остановился, согнувшись пополам, оперевшись ладонями в колени, и попытался отдышаться. Перед глазами стоял взгляд Арманда. Он видел. Он понял. Он догадался. И теперь... — Господи, — выдохнул Тимоти. — Какой же я дурак. Домой он влетел запыхавшийся, красный как рак. Мать что-то спросила из кухни — он не расслышал. Буркнул: «Плохо себя чувствую», — и заперся в комнате. Рухнул на кровать лицом в подушку и заорал в неё. Долго, глухо, пока не охрип. Потом лежал и смотрел в потолок. Что теперь делать? Как смотреть ему в глаза? Как вообще жить дальше? Арманд теперь знает. Арманд теперь думает о нем... что? Что он извращенец? Что он больной? Что он приходил в церковь не Богу молиться, а на священника пялиться? — Идиот, — сказал он вслух пустой комнате. — Идиот. Идиот. Ответа не было. Только тишина. Только стук собственного сердца. Только серая футболка, которая все ещё висела в шкафу — и от одного взгляда на которую хотелось выть.    А в церкви, в пустой исповедальне, Арманд сидел неподвижно ещё долго. Дыхание никак не могло успокоиться. Он смотрел на дверь, в которую только что выбежал этот мальчик, и думал об одном: «Что я наделал? Почему я не остановил его? Почему не сказал...» Не сказал что? Что? Что он мог сказать?   И от этой мысли сердце сжималось так, будто его стиснули чьи-то холодные пальцы. Арманд закрыл лицо руками и долго сидел так, в темноте, пока свечи не начали догорать. Тимоти не пошёл в церковь в следующее воскресенье. Сослался на головную боль. Мать повздыхала, потрогала лоб — жара не было, но она не стала спорить. Только посмотрела как-то странно, будто чувствовала: дело совсем не в голове. — Отлежись, — сказала она мягко. — Завтра легче станет. Но легче не стало. Не пошёл и через воскресенье. Объяснил, что завал по учебе, контрольная на носу. Отец хмыкнул, заметив, что раньше за учёбой его не замечали, но Тимоти сделал вид, что не слышит. Он вообще старался меньше говорить с родителями. Реже выходить из комнаты. Меньше существовать. Третье воскресенье. Мать заглянула в комнату: — Может, сегодня вместе сходим? Давно всей семьёй не были. — Не хочу, — буркнул Тимоти, уткнувшись в телефон. Мать вздохнула, ничего не сказала, только прикрыла дверь тише обычного. Она понимала, что с сыном что то не так, поэтому просто решила дать ему время. А Тимоти лежал на кровати, смотрел в потолок и сгорал со стыда. Мысль о том, чтобы снова увидеть Арманда, казалась невыносимой. Что тот теперь о нем думает? Сидит там, за решёткой исповедальни, и вспоминает, как какой-то безумный мальчишка вывалил на него свою тайну. Наверное, считает извращенцем. Наверное, молится, чтобы Господь вразумил заблудшую душу. Наверное, рад, что этот псих перестал таскаться в церковь. Тимоти почти убедил себя, что все прошло. Почти. Но по ночам, проваливаясь в сон, он всё равно слышал этот голос — тихий, с хрипотцой, шепчущий его имя. И просыпался с мокрыми щеками, не помня, что именно ему снилось. Так прошла ещё почти неделя. Тимоти сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. В комнате стоял серый, размытый полусвет — шторы он не раздвигал уже несколько дней, лампу не включал. Так было легче. В темноте не видно, какой ты жалкий. В темноте можно делать вид, что ты просто отдыхаешь, а не задыхаешься от стыда и тоски. За окном моросил дождь — такой же монотонный и безнадёжный, как мысли в голове. Мать с отцом ушли час назад. Сказали, что они заедут к тётке, так что он может сидеть дома сколько влезет. Он и сидел. Телефон давно разрядился и валялся где-то под кроватью. Тимоти даже не попытался его найти. Всё равно там ничего важного. Всё равно никто не напишет. Всё равно все, кому нужно, уже знают, какой он... Он думал об Арманде. Снова и снова прокручивал в голове тот вечер. Как Арманд смотрел на него сквозь решётку — не отрываясь, не мигая. Как сказал: «Подожди». Как в голосе его проступило что-то, чему Тимоти тогда не придал значения, потому что был слишком напуган. А он не подождал. Сбежал. Как последний трус. Теперь Арманд, наверное, сидит там, в церкви, слушает чужие исповеди — скучные, правильные, безопасные — и думает: «Какой же странный этот мальчик. Приходил, нёс какую-то чушь, а потом исчез. Хорошо, что больше не появляется». Тимоти зажмурился и уткнулся лбом в колени. «Хорошо, — повторил он про себя. — Хорошо, что не появляется. Так всем лучше». Где-то в груди неприятно заныло — тупой, ноющей болью, которая за эти дни стала почти привычной. Тимоти привычно затолкал это чувство поглубже. Подальше. Чтобы не мешало дышать. Чтобы можно было делать вид, что ничего не происходит. Он зарылся лицом в колени. — Идиот, — прошептал в темноту. Голос прозвучал глухо, чужим. — Тупой. Ненормальный. Придурок. Слова падали в пустоту и не помогали. Боль не уходила — она просто затаивалась, чтобы через минуту вернуться снова. Он сидел так долго. Минуты, часы — он потерял счёт. Время перестало существовать, растворилось в сером мареве за окном. Остались только дождь — монотонный, бесконечный — и пустота внутри, такая же серая и тяжёлая, как небо над городом. В гостиной что-то звякнуло. Тимоти вздрогнул, вскинул голову. Прислушался, затаив дыхание. Родители же ушли. Он точно слышал, как хлопнула входная дверь — час назад, два, три? Может, показалось? Может, ветер? Или просто в старой квартире всегда что-то скрипит и стучит? Он замер, вслушиваясь в тишину. Тишина. Только дождь барабанит по стеклу, да где-то в соседней квартире еле слышно работает телевизор. Тимоти выдохнул и снова уткнулся лицом в колени. Нервы ни к черту. Скоро начнёт вздрагивать от собственной тени. И вдруг — звонок в дверь. Громкий. Резкий. Врезался в тишину квартиры, как выстрел. Тимоти подскочил на кровати так, будто его ударило током. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, а потом рвануло вверх, заколотилось где-то в горле, в висках, в ушах — тяжело, часто, почти болезненно. Кого там несет в такую погоду? Кто приходит без звонка, без предупреждения, в пятницу вечером, когда все нормальные люди сидят по домам и пьют чай? Он услышал, как поворачивается ключ в замке. Родители вернулись. Странно, думал, они надолго, но, видимо, планы поменялись. А потом дверь открылась, и до него донеслось: — Батюшка! — Голос матери взлетел радостным, удивлённым колокольчиком. — Какая честь! Проходите, проходите! У Тимоти остановилось сердце. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Он замер, вцепившись пальцами в одеяло. В голове зазвенела пустота, громче, чем дождь за окном, громче, чем этот проклятый звонок. Только не это. Только не сейчас. Только не он. Этого не может быть. Он ослышался. Ему показалось. Это не он. Это кто угодно, только не он. А потом раздался голос. Низкий. Спокойный. Обволакивающий, как ладан в пустом храме. Тот самый, который снился ему каждую ночь. Тот самый, от которого внутри всё переворачивалось — и до сих пор переворачивается, стоит только вспомнить. Тот самый, который он мечтал услышать снова — и боялся этого больше всего на свете. — Здравствуйте. Простите за незваный визит. Проходил мимо, решил по возможности познакомиться с прихожанами поближе. В особенности с теми, кто бывает в церкви очень часто. Тимоти сполз с кровати на пол. Ноги не держали. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в ушах — тяжёлыми, гулкими ударами, которые, казалось, разносятся по всей квартире. Он прижался спиной к стене, потом ухом к двери — лишь бы слышать, лишь бы не пропустить ни слова, лишь бы убедиться, что это реальность, а не очередной сон, от которого он проснётся в пустой комнате с мокрыми щеками. — Ой, батюшка, да вы проходите на кухню! — голос матери взлетел радостным колокольчиком. — Мы как раз чай собрались пить. Марк! Дорогой, батюшка пришёл! Голос отца из кухни — удивлённый, но довольный, с тёплыми нотками: — Батюшка? Ну надо же! Какими судьбами? — Решил познакомиться с прихожанами поближе, — повторил Арманд. — Тем более, я заметил, что ваша семья давно не была на службах в полном составе. Пауза. Тишина, которую Тимоти чувствовал кожей. Он зажмурился, прижимаясь ухом к щели между дверью и косяком. Почти не дышал. Боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить следующее слово. — Ваш сын... Тимоти, кажется? — Голос Арманда изменился. Стал чуть тише, чуть мягче, будто он спрашивал не для проформы, не ради светской беседы, а действительно хотел знать. Будто это было для него важнее всего остального. — Он давно не был на службах. Я волновался, не случилось ли чего. Здоров ли он? У Тимоти подкосились ноги окончательно. Он сполз по стене, сел на пол, прижал ладони к лицу. В глазах защипало, в горле встал ком — твёрдый, болезненный, мешающий дышать. Священник пришёл к ним домой. Под дождь. Сел на кухне с родителями пить чай — и спросил о нём. Узнать, здоров ли. Волновался. Не «интересовался». Не «заметил отсутствие». Волновался. Это слово разрывало грудь изнутри, смешиваясь с чем-то горячим и болезненным, что Тимоти не смел назвать даже про себя. — Ой, да с ним всё в порядке! — голос отца прозвучал слишком громко после этой тишины. — Подростковый возраст, знаете... То учится, то болеет, то просто в телефоне сидит. Сейчас позовём! Тимоти! — рявкнул он так, что, наверное, соседи вздрогнули. — Выходи, батюшка пришёл! Тимоти вжался в дверь, вцепившись в ручку побелевшими пальцами. Паника накрыла с головой — ледяной, обжигающей волной. Нет. Нет, только не это. Только не сейчас. Он не может. Не готов. Не выдержит. Он представил, как открывает дверь. Как выходит в коридор. Как видит Арманда — живого, настоящего, в двух шагах. В чёрной рясе, с этим его спокойным лицом и тёмными глазами, которые смотрят прямо в душу. Как смотрит в эти глаза — те самые, что снились ночами. Как пытается что-то сказать, пока родители смотрят со странными улыбками... Нет. Нельзя. Он рассыплется. Просто рассыплется на куски прямо там, на глазах у родителей, на глазах у него. Тимоти зажмурился и зажал рот ладонью, чтобы не закричать. — Не надо, — раздался голос Арманда. Тимоти замер. Голос был мягким, по-прежнему обволакивающим, но в нём вдруг проступили стальные нотки — твёрдые, спокойные, от которых по спине побежали мурашки. — Не хочу его беспокоить, если он нездоров. Пауза. Тишина, в которой Тимоти слышал только стук собственного сердца. — Но передайте ему, что я спрашивал. — Голос Арманда теперь звучал чуть громче, будто он знал, что его слышат не только родители. Будто он говорил сквозь стены, сквозь двери, сквозь весь этот нелепый мир, который их разделял. — И что буду рад видеть его на исповеди, если его что то тревожит, когда он будет готов. У каждого бывают моменты слабости. Их не нужно бояться. С ними нужно приходить к Богу. И к тем, кто готов выслушать. Тимоти замер. Эти слова... они были адресованы ему. Не родителям. Не прихожанам. Не кому-то постороннему. Ему. Сквозь родителей. Сквозь стены. Сквозь три недели молчания, стыда и попыток забыть. Арманд знал, что он здесь. Знал, что он слышит. И говорил именно для него. «У каждого бывают моменты слабости». «Их не нужно бояться». «Приходи, когда будешь готов». Тимоти сидел на полу, прижимая ладони к лицу, и чувствовал, как глаза начинает жечь. Тепло разливалось по щекам — он даже не сразу понял, что плачет. Плачет тихо, беззвучно, размазывая слёзы по лицу дрожащими пальцами. Не от стыда. Не от боли. От чего-то другого. От того, что его ждут. От того, что ему сказали «приходи». От того, что он кому-то нужен — такой, какой есть, со всей своей глупостью, со всем своим стыдом, со всей своей невозможной, запретной, раздирающей... любовью. На кухне зазвенели чашки, зашумел чайник, заскрипели стулья. Голоса — отец, обычно хмурый и неразговорчивый, вдруг оживился и начал рассказывать какую-то историю с работы; мать поддакивала, суетилась, предлагала то печенье, то варенье, то ещё что-то; Арманд отвечал низко и спокойно, вставлял мягкие замечания, которые, видимо, всех очаровывали. Они пили чай. Разговаривали. Даже смеялись. А Тимоти сидел в своей тёмной комнате, прижавшись спиной к двери, обхватив колени руками, и слушал. Слушал его голос. Такой близкий. Такой далёкий. Всего в нескольких метрах — и одновременно за непреодолимой стеной. Он слышал, как Арманд очаровывает их. Как отец, который обычно цедит слова сквозь зубы, вдруг разговорился, как мать, вечно встревоженная, успокоилась и заулыбалась. Арманд был само обаяние — мягкое, ненавязчивое, тёплое, но такое, от которого невозможно было отмахнуться. И Тимоти слушал — и не мог наслушаться. Даже просто голос. Даже просто знать, что он рядом. Это было почти невыносимо. И это было счастьем. «Втирается в доверие», — подумал Тимоти и сам испугался этой мысли. Зачем ему втираться в доверие к моим родителям? Ради меня? Нет. Глупости. С чего бы ему... Но мысль застряла в голове и не уходила. Наконец часы в коридоре пробили семь. Зашуршали стулья, зазвучали прощания. — Спасибо за гостеприимство, — голос Арманда был ровным, тёплым. — Рад был познакомиться поближе. — И вы заходите, батюшка, всегда рады! — мать сияла так, будто к ним сам президент приходил. — Непременно. И... — Арманд понизил голос, но Тимоти всё равно расслышал. Каждое слово. Каждую интонацию. — Передайте Тимоти мои слова. Я буду ждать. Щелкнул замок. Шаги затихли. Тимоти выдохнул — он даже не заметил, что не дышал всё это время. В коридоре зашептались родители. — Какой приятный человек, — говорила мать. — И так заботится о прихожанах! Специально пришел спросить о Тимоти. — Ага, — хмыкнул отец. — Прямо уж специально. Проходил мимо, говорит. В такую погоду? Пешком? Тут автобусы не ходят. Тимоти замер. Сердце снова заколотилось. — Да брось, тебе только волю дай подозревать всё, что движется, — мать засмеялась. — Батюшка он и есть батюшка. Печется о душах. Вот и о нашем Тимоти печётся. Кстати, сынок! Ты слышал? Выходи, поговорить надо. Тимоти кое-как поднялся с пола. Ноги дрожали, в глазах щипало, голос точно сорвётся, если откроет рот. Он откашлялся, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Чего? — Ты бы вышел, — мать говорила мягко, но настойчиво. — Такой человек приходил! Интересовался тобой. Говорит, заметил, что тебя давно нет. Ты бы сходил в церковь-то, а? Неудобно как-то. Человек специально пришёл спросить. Тимоти молчал, прижавшись лбом к двери. — Видно, что ты ему небезразличен, — добавила мать тише. — Не каждый батюшка так о пастве заботится. Небезразличен. Это слово ударило под дых. Тимоти сполз по двери обратно на пол и уткнулся лицом в колени. Что это значит? Что он правда волнуется? Или просто выполняет работу? Или... или... Он не знал, что думать. В голове была каша. Сердце колотилось как бешеное. Внутри боролись страх, надежда, стыд и ещё что-то — огромное, горячее, что росло с каждым днём и уже не помещалось в груди. — В общем, так, — голос матери за дверью стал решительным. — В это воскресенье идём все вместе. Отлежался три недели — и хватит. Никаких отговорок не принимается. Тимоти хотел возразить, открыл рот, чтобы сказать что-то — придумать новую причину, соврать, отмазаться, — но мать уже отошла от двери, и её шаги застучали по коридору в сторону кухни. Она не стала слушать. Он постоял ещё немного, глядя на дверную ручку, потом развернулся и снова зашёл в комнату. Закрыл за собой дверь. Прислонился к ней лбом. В это воскресенье. Он увидит его в это воскресенье. Тимоти сполз по двери на пол, обхватил голову руками и замер в темноте.