«Протокол слияния: 99,9%»

Амен

Глушилки Ливия были всего лишь временным костылем. Огрызком изоленты на пробитой трубе высокого давления. Рано или поздно ИИ-Матерь просканировала бы периметр и поняла, что автономная петля — это фальшивка. А играть в счастливый инкубатор перед бездушным калькулятором на своей собственной территории я не собирался. Я стоял перед центральным терминалом Главного штаба Высшего Эшелона. Вокруг гудели серверные стойки, охлаждающие системы гнали по трубам ледяной фреон, но внутри меня всё полыхало от глухой, не находящей выхода ярости. Пальцы жестко вбивали команды на сенсорной панели. — Идентификация: Апекс-Командор Ховард. Мастер-допуск первого уровня, — произнес я в микрофон авторизации. — Активация протокола «Генезис» для жилого сектора А-1. Система на секунду зависла, обрабатывая запрос. «Генезис» был исключительной мерой, прописанной в самых глубоких архивах архитектуры Эгиды. Он применялся только при подтвержденной совместимости геномов в девяносто девять и девять десятых процента. Абсолютный, непререкаемый карантин сектора на тридцать дней. Экран мигнул зеленым. «Протокол Генезис активирован. Внешний мониторинг сектора А-1 приостановлен. Телеметрия отключена. Формирование биологической связи подтверждено. Срок: 720 часов». Я купил нам месяц. Целый месяц тотальной, непроницаемой слепой зоны, куда не имела права сунуться ни одна инспекция, ни один дрон. Я решил проблему с Матерью. Но возвращаться в свой собственный пентхаус, который теперь был безопаснее любого бункера, я не собирался. Я физически не мог переступить этот порог. Потому что там, за бронированными шлюзами, осталась девчонка, которая всего парой фраз сняла с меня кожу заживо. И я знал: если я снова окажусь с ней в замкнутом пространстве — я сорвусь. И на этот раз пути назад уже не будет. Я развернулся и молча пошел в сторону армейских казарм, оставляя свою территорию пустой.

Эва

Тишина в пентхаусе была осязаемой. Она не просто висела в воздухе — она давила на плечи, ломала ребра и выкачивала кислород из легких. Прошли сутки. Затем вторые. Шлюз ни разу не открылся. Индикатор на панели горел ровным, безразличным красным цветом. Амен так и не вернулся. Он оставил меня в золотой клетке. У меня были мягкие хлопковые вещи, спасающие от бетонного холода. На стеклянном столе, который он разнес в щепки в ту ночь (и который сервисные дроиды молча заменили на следующий день), лежали свежие фрукты. Но я не могла заставить себя проглотить ни куска. Сладкое, сочное яблоко теперь казалось на вкус пресным картоном. Я бродила по огромным комнатам, как привидение. Мое тело было свободно от контроля Системы, мертвый браслет больше не пульсировал багровым, но оказалось, что настоящая тюрьма находилась не на запястье. Она была у меня в голове. «Просто блядская привязанность к какой-то девке из теплиц». Его жестокие, выплюнутые в лицо слова крутились на повторе, как заевшая пластинка, каждый раз разрезая внутренности с новой силой. Я злилась на него. Ненавидела его трусость, его неспособность принять собственные чувства. Но больше всего я ненавидела себя. За то, что даже после этой грязи, после того, как он хладнокровно растоптал то хрупкое, что зародилось между нами на этой кровати, меня всё равно ломало без него. Генетика брала свое, смешиваясь с чем-то куда более глубоким и необратимым. Я ждала звука его шагов. Ждала тяжелого, сканирующего взгляда. На третью ночь температура в секторе упала, и холод пробрался под кожу. Я сидела на краю огромной, пустой кровати, обхватив плечи руками. Рядом, скомканная на простынях, лежала его черная тактическая футболка, которую он бросил, когда мы в панике одевались после взлома глушилок. Я смотрела на эту темную ткань несколько минут, борясь с собственным отчаянием. А затем сдалась. Медленно подтянув её к себе, я легла на бок и свернулась в клубок, прижимая футболку к лицу. Ткань намертво пропиталась его запахом — морозным, терпким кедром, смешанным с горьковатой оружейной смазкой и чем-то неуловимо мужским, от чего внизу живота снова затягивался тугой, болезненный узел. — Ненавижу... — прошептала я в пустоту, глотая злые, обжигающие слезы. — Будь ты проклят, Командор... Я плакала от бессилия. От того, что этот огромный, пугающий мир Эгиды-Прайм сузился для меня до одного-единственного человека, который прямо сейчас предпочел сбежать, лишь бы не смотреть правде в глаза. Я задыхалась от нехватки его присутствия, проваливаясь в тяжелый, беспокойный сон в обнимку с вещью, которая от него осталась.

Амен

Пятые сутки. Стерильный, отфильтрованный тяжелыми системами очистки воздух офицерских казарм Высшего Эшелона выжигал мне легкие. Здесь пахло хлором, армейской мастикой для обуви и оружейным маслом. Стандартный набор запахов, который сопровождал меня всю сознательную жизнь. Но сейчас, вдыхая этот мертвый кислород, я чувствовал только тошнотворную, пульсирующую пустоту. Никакого миндаля. Никаких ночных цветов. Никакого теплого, сбивающего прицел аромата женской кожи, который въелся в мои нейроны и преследовал меня, как ебаная фантомная боль. Я сидел на жесткой койке в пустом блоке, уставившись в серую стену. Мышцы спины сводило судорогой, которую не брали даже армейские миорелаксанты. Тело, лишенное объекта своей девяносто девяти и девятидесятипроцентной привязанности, бунтовало. Это была настоящая, физическая ломка. Клетки моего собственного организма требовали вернуться на этаж, открыть бронированный шлюз и просто вдохнуть воздух в пентхаусе. Требовали сократить дистанцию. Дотронуться. Я сжал челюсти так, что в ушах раздался противный хруст. Я — Апекс-Командор. Идеальная, выверенная машина для подавления, способная голыми руками выпотрошить отряд повстанцев в Нижних кольцах. И прямо сейчас я прятался в казармах, как побитый пес, потому что до смерти боялся того, что сделаю, если снова окажусь с ней в одном помещении. Боялся, что её чертова правота окончательно добьет мои алгоритмы. Единственным способом заткнуть этот разъедающий голос в голове была физическая боль. Тренировочный блок А-класса встретил меня гулом вытяжек и жестким светом галогеновых ламп. Я находился здесь уже четвертый час подряд. На матах валялись искореженные остатки трех боевых дроидов последнего поколения. Их титановые шарниры были вырваны с корнем, программные блоки искрили, заливая серый полиуретан техническим маслом. Я избивал куски металла с такой слепой, неконтролируемой яростью, что костяшки пальцев, туго стянутые тактическими бинтами, давно превратились в сплошное кровавое месиво. Кровь проступала сквозь ткань темными, липкими пятнами, но я не чувствовал боли. Точнее, физическая боль не шла ни в какое сравнение с той дырой, которая разрасталась у меня под ребрами. Вдоль стены, вытянувшись по стойке смирно, стояли бойцы моего личного отряда. Они не произносили ни звука. Даже ветераны Эшелона, прошедшие зачистки в радиоактивных зонах, сейчас смотрели на меня с глухим, первобытным опасением. Они видели, что Командор слетел с катушек, и любой лишний вдох мог стать для них билетом в реанимацию. — Следующий, — прохрипел я, сбрасывая на пол ошметки карбоновой брони с предплечий. Голос звучал так, словно я глотал битое стекло. Строй дрогнул, но никто не успел сделать шаг вперед. Дверь блока распахнулась, и внутрь уверенной походкой вошел Тизиан. На нем была легкая тренировочная форма, волосы влажные от пота после его собственной смены. Он бросил взгляд на дымящиеся остатки дроидов, затем на мои окровавленные руки, и его всегдашняя издевательская ухмылка на секунду дрогнула. Но он быстро взял себя в руки. — Решил оставить Эгиду без технического оснащения, Ховард? — бросил Тиз, выходя на центр мата и небрежно разминая шею. — Давай. Я разомну тебя лучше, чем эти жестянки. Мне не нужны были слова. Мне нужна была живая мишень, которая могла дать сдачи. Я сорвался с места без предупреждения. Никаких стоек, никаких классических протоколов начала боя. Это было нападение на поражение. Тизиан успел вскинуть руки, блокируя первый удар, но сила моего выпада отбросила его на метр назад. Его ботинки скрипнули по полиуретану. Я не дал ему восстановить баланс. Серия коротких, сокрушительных ударов по корпусу, пробивающих блок. Воздух со свистом вылетал из его легких. Он попытался уйти с линии атаки, сделать подсечку, но мой мозг работал на запредельных скоростях, подпитываемый чистым, ядовитым адреналином. Я перехватил его ногу, круто развернулся и с размаху впечатал зама спиной в жесткий мат. Глухой удар сотряс зал. Тиз охнул, но инстинкты сработали быстрее боли — он попытался выкрутиться, уходя в партер. Я жестко заблокировал его попытку, навалившись сверху всем весом. Мое колено с хрустом вдавилось ему в ребра, пригвождая к полу. Я занес руку, готовый обрушить кулак прямо в его открытое лицо, в челюсть, раздробить кости, выбить из него этот дух сопротивления, выбить из себя самого эту проклятую слабость. Кулак остановился в миллиметре от его носа. Мое дыхание было рваным, сорванным. Капля пота, смешанная с чужой кровью с моих костяшек, сорвалась и упала Тизиану на щеку. Он не пытался защититься. Его руки бессильно лежали на мате. Тиз смотрел на меня снизу вверх, и в его темных глазах не было ни вызова, ни привычной издевки, ни даже злости за этот грязный бой. Там было только абсолютное, кристально чистое потрясение. Тизиан тяжело закашлялся, морщась от боли в ушибленных ребрах. Он повернул голову в сторону и выплюнул на серый мат густой, кровавый сгусток. Провел тыльной стороной ладони по разбитой губе. Он не спешил вставать. Просто лежал, глядя на меня тем тяжелым, изучающим взглядом, которым смотрят на человека, стоящего одной ногой за краем обрыва. — Какого хуя с тобой происходит, Амен? — его голос прозвучал тихо, но в звенящей тишине зала слова резанули слух, как ножовка по металлу. Никакого "Командор". Никакой субординации. Просто вопрос человека, который слишком давно меня знает. Я продолжал нависать над ним, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат мышцы на занесенной руке от колоссального напряжения. Тизиан приподнялся на локтях, игнорируя мое колено, всё еще вдавливающее его в пол. — Ты же сейчас не людей ломаешь, — процедил он, и в его тоне не было ни капли сарказма. Только мрачная, беспощадная констатация. — Ты сам себя в реактор скидываешь. Ты гниешь заживо на глазах у всего штаба. Думаешь, никто не видит, что тебя кроет? Что ты готов перегрызть глотки собственному отряду, потому что боишься вернуться на свой этаж? Слова ударили точно в цель, вскрывая тот самый нарыв, который я пытался зашить суровой ниткой физической боли. Моя маска треснула. И самое страшное — это видели мои подчиненные. Это видел мой зам. Я медленно разжал кулак. Пальцы, лишенные напряжения, налились свинцовой тяжестью. Убрав колено с его груди, я поднялся на ноги. Мир вокруг казался серым, смазанным, лишенным фокуса. Я не ответил Тизиану. Оправдываться было бессмысленно, а врать ему, когда он только что прочитал меня как открытую книгу, — жалко. Молча развернувшись, я пошел в сторону душевых кабин. Мои тяжелые ботинки оставляли на полиуретане влажные, красноватые следы. Ледяная вода не смоет эту грязь. Она не заставит меня забыть, как девчонка из нижних секторов одним толчком руки отстранила меня в пентхаусе, а теперь заставляет мой собственный отряд смотреть на меня как на сломанного ублюдка. Мне нужно было что-то, что вернет мне контроль. Или кто-то, кто напомнит мне, каково это — быть частью Высшего Эшелона, а не рабом своей собственной взломанной физиологии.

Эва

Шестые сутки. Я стояла в ванной, до боли стискивая пальцами край прохладной раковины, и смотрела на свое отражение. Из зеркала на меня глядела абсолютно чужая, сломанная девчонка. Золотистая кожа приобрела тусклый, пепельный оттенок, скулы заострились, а под глазами залегли глубокие, темные тени от бессонных ночей, проведенных на огромной кровати в обнимку с брошенной тактической футболкой. Еда не лезла в горло. Плотный, синтезированный белок или настоящие сладкие фрукты — всё казалось одинаково безвкусным картоном, когда внутри тебя зияет сквозная, кровоточащая дыра. Я чуть оттянула ворот мягкого топа. Лиловые отпечатки его широких пальцев на моей шее почти сошли. Они превратились в бледные, желтоватые тени — исчезающие призраки той слепой параноидальной ярости, которую он на меня обрушил. Мое тело заживало, стирая следы его присутствия. А вот то, что находилось под ребрами, — гнило заживо. Я опустила голову, жмурясь до цветных вспышек под веками. Мне нужно было посмотреть правде в глаза, как бы уродливо и страшно она ни выглядела. ИИ-Матерь не взламывала мои нейроны. Машина не накачивала мою кровь стимуляторами и не заставляла выгибаться навстречу его рукам. Это была я. Моя собственная, искореженная психика. Я влюбилась. Эта мысль ударила под дых, вышибая из легких остатки кислорода. Я влюбилась в безжалостного солдата. В Апекс-Командора, в цепного пса Системы, который сначала вжал меня в бетон, а потом хладнокровно растоптал то единственное, пронзительно-искреннее, что пульсировало между нами на смятых простынях, назвав это грязным гормональным сбоем. Я отдала свое сердце монстру. А он брезгливо отшвырнул его в сторону, предпочитая спрятаться в казармах, лишь бы не брать ответственность за то, что между нами произошло. И теперь я медленно умирала от того, что его нет рядом. Глухой гидравлический звук разорвал мертвую тишину этажа. Я вздрогнула так сильно, что едва не потеряла равновесие. Панель главного шлюза в гостиной мигнула зеленым светом. Сердце мгновенно сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о грудную клетку с такой силой, что стало больно дышать. Он вернулся. Спустя шесть бесконечных, сводящих с ума дней. На ватных, непослушных ногах я вышла из ванной, но остановилась в спасительной полутени длинного коридора, не решаясь шагнуть в залитую искусственным светом гостиную. Тяжелая бронированная дверь ушла в стену. Амен переступил порог. Измотанный, с залегшими тенями на осунувшемся лице, затянутый в полную тактическую экипировку. Запах морозного кедра и холодного металла мгновенно заполнил пространство, ударяя по моим рецепторам концентрированной дозой наркотика. Я инстинктивно подалась вперед, готовая забыть про гордость, про его жестокие слова, про всё на свете, просто чтобы увидеть его ближе… Но за его широкой спиной мелькнула чужая тень. Он пришел не один. Следом за Командором в мой — в наш — изолированный бункер шагнула женщина. Высокая, стройная, с идеально уложенными русыми волосами, собранными на затылке в строгий узел. На ней сидела темная форма офицера связи Высшего Эшелона, подогнанная по фигуре так безупречно, словно была второй кожей. Она не обладала яркими, броскими чертами, но от неё исходила та самая уверенная, спокойная власть, которой был пропитан каждый миллиметр этого уровня. Она была из его мира. Равная ему. Понятная ему. — Протоколы шифрования обновлены, Командор, — её голос звучал грудно, с легкой, почти мурлыкающей хрипотцой. Она остановилась непозволительно близко к нему. Гораздо ближе, чем требовал любой армейский устав. Я видела из своего укрытия, как её взгляд скользнул по его широкой груди, задержался на линии напряженной челюсти. В этом взгляде не было ни капли того животного страха, который всегда испытывала я. Там было откровенное, липкое вожделение. Она смотрела на него не как на машину для зачисток, а как на мужчину, к которому привыкла прикасаться. Хлоя протянула ему несколько плоских крипто-носителей. Я ждала, что Амен сейчас рявкнет. Что он отступит на шаг, окатит её своим фирменным ледяным презрением, включит того самого безжалостного хищника, который выжигал любое нарушение субординации. Но Командор забрал носители из её рук. — Принято, Хлоя. Отличная работа, — его голос был глухим, уставшим, но абсолютно ровным. А затем произошло то, что окончательно сломало мне позвоночник. Амен улыбнулся. Это была легкая, едва заметная полуулыбка, короткая тень вежливости, предназначенная для ценного сотрудника. Но для меня она стала контрольным выстрелом. Я никогда не видела его таким. За всё время мне доставались только тяжелые, подавляющие взгляды, параноидальная собственническая ярость, глухие рычания и темная, сносящая крышу страсть на грани фола. Он никогда мне не улыбался. А этой идеальной, правильной женщине из Эшелона — подарил эту искру спокойного, человеческого тепла, просто забирая информацию. Грудную клетку сдавило так, словно меня бросили под гидравлический пресс. Токсичная, удушающая ревность смешалась с кристальным осознанием собственной ничтожности. Я — просто ошибка генома с Нижних колец. Временный сбой в его идеальной системе. А она — его реальность. Я сделала шаг назад, отступая в слепую темноту спальни. Беззвучно, как тень. Едва дверь за моей спиной закрылась, отрезая меня от звуков чужого голоса в гостиной, ноги окончательно отказали. Я сползла по гладкому матовому полотну двери, утыкаясь лицом в собственные колени. Слезы хлынули сплошным, обжигающим потоком, прорывая плотину, которую я выстраивала все эти дни. Я намертво зажала рот обеими ладонями, впиваясь ногтями в кожу щек, чтобы не издать ни единого звука. Чтобы они не услышали, как за этой стеной, давясь беззвучными рыданиями, захлебывается от боли девчонка, совершившая самую фатальную ошибку в своей жизни — поверившая, что может значить для него больше, чем просто диагноз ИИ-Матери.

***

Седьмые сутки начались с того, что я просто не смогла заставить себя подняться с ледяного матраса. Огромный пентхаус окончательно превратился в гигантский, залитый стерильным светом склеп. Воздух здесь стал тяжелым, вязким, словно гравитация на этом этаже увеличилась втрое. Вчерашняя сцена выжгла внутри меня всё дотла. Закрывая глаза, я снова и снова видела эту картину, отпечатавшуюся на сетчатке с болезненной, фотографической точностью. Высокая, уверенная в себе женщина в идеальной офицерской форме. Её липкий, собственнический взгляд, скользящий по его плечам. И Амен. Измотанный, мрачный Командор Высшего Эшелона, который забрал у неё крипто-носители и подарил ту самую легкую, едва заметную полуулыбку. Искру спокойного, нормального человеческого тепла. Тепла, которого я никогда от него не видела. Для меня у него были только приказы, глухое раздражение, багровые отпечатки пальцев на шее и разрушительная, темная страсть, которую он брезгливо назвал «блядским сбоем гормонов». Эта мысль дробила ребра изнутри. Я была для него просто ошибкой алгоритма, грязной физиологической потребностью, которую он пытался подавить, сбегая в казармы и избивая тренировочных дроидов. А Хлоя была его реальностью. Женщиной из его лиги, с которой можно не бороться, с которой не нужно ломать себя. Физическая боль от этого осознания оказалась настолько невыносимой, что меня начало тошнить. Я заставила себя спустить босые ноги на холодный бетон. Тело казалось чужим, ватным, лишенным мышечного каркаса. Я не ела уже больше суток, питаясь только водой из синтезатора, но голода не было. Была только звенящая, пульсирующая пустота. Шаркая ногами по матовому полу, я бесцельно побрела по длинному коридору. Мне нужно было спрятаться. Забиться в самый темный угол этой бетонной клетки, где меня не достанет ни мертвый свет панорамных окон, ни эхо моих собственных шагов. Сенсоры уловили мое движение, и тяжелая матовая панель бесшумно ушла в сторону, открывая вход в его гардеробную. Огромное, вытянутое помещение, где царил пугающий, маниакальный порядок, идеально отражающий внутренний мир своего хозяина. Свет здесь включался секционно, тусклым белым свечением выхватывая из полумрака ряды идеальной тактической одежды. Карбоновые элементы брони, матовые кевларовые куртки, строгая парадная форма Высшего Эшелона, ряды тяжелых армейских ботинок. Всё было выверенным, черным, темно-серым, смертоносным. Это был музей Апекс-Командора. Зал славы идеального солдата, в котором не было места для слабых. Я сделала несколько неуверенных шагов вглубь рядов. Запах ударил по рецепторам сразу, лишая последних остатков рассудка. Здесь концентрация была максимальной. Морозный, резкий кедр, горьковатая оружейная смазка, холодный металл и что-то глубокое, неуловимо мужское, от чего колени мгновенно подогнулись. Мой взгляд зацепился за плотную темную ткань. Я протянула дрожащую руку и стянула с массивной вешалки его плотную водолазку. Система рухнула, а мы перешли черту невозврата. Ткань была тяжелой, мягкой и намертво пропитанной его запахом. Ноги окончательно отказали. Я не стала сопротивляться гравитации и просто осела на холодный бетонный пол прямо там, в самом узком проходе между высокими металлическими стеллажами с его экипировкой. Забилась в угол, подтягивая колени к груди, и обеими руками прижала черную водолазку к своему лицу. Я сделала один глубокий, судорожный вдох. И плотина рухнула. Первый всхлип разорвал горло, вырываясь наружу уродливым, надрывным звуком. Я больше не могла держать это в себе. Я плакала не так, как плачут в фильмах — красиво и беззвучно. Меня трясло. Грудная клетка ходила ходуном, легкие судорожно, со свистом глотали воздух, которого катастрофически не хватало. Слезы лились сплошным потоком, впитываясь в темную ткань его одежды. Я задыхалась от собственной ничтожности, от этой больной, искореженной влюбленности к монстру, которая проросла сквозь мои кости и теперь ломала их изнутри. Я сдалась. Окончательно и бесповоротно признала свое поражение в этой войне с собственной физиологией. Я скучала по нему так сильно, что это причиняло физическую, почти осязаемую боль, сравнимую с ножевым ранением. В ушах стоял такой оглушающий шум от моего собственного сбитого дыхания и колотящегося пульса, что я не услышала, как щелкнул замок главного шлюза пентхауса. Не услышала гидравлического шипения дверей. Я не услышала даже тяжелых, чеканных шагов, приближающихся к гардеробной. Амен вернулся за забытым тактическим планшетом. Тень упала на пол, перекрывая тусклый секционный свет. Я резко, судорожно втянула воздух, поперхнувшись собственным рыданием, и распахнула залитые слезами глаза. Он стоял в самом начале прохода. Огромный, затянутый в черную броню, словно сама смерть, пришедшая забрать меня с Нижних колец. Его фигура блокировала единственный выход. Командор замер, словно налетел на невидимую бетонную стену. Я видела, как расширились его льдистые зрачки, поглощая радужку. Как дрогнули и напряглись острые скулы. Вся его безупречная, железобетонная выдержка Апекса треснула по швам за одну микросекунду, когда он осознал, что именно видит перед собой. Картина была безжалостной в своей откровенности. Его девчонка. Бледная, осунувшаяся, с красными, опухшими от многочасовых слез глазами. Сидит на ледяном полу в углу его гардеробной, забившись между стеллажами с оружием, и отчаянно, до побелевших костяшек сжимает в руках его водолазку, утыкаясь в неё лицом. Он увидел мою абсолютную, обнаженную уязвимость. Увидел, что его слова сделали со мной. Это был не страх утилизации. Это было чистое, растоптанное им же человеческое горе. Воздух между нами превратился в вакуум. — Эва... — его голос прозвучал так глухо и надломленно, словно он сам забыл, как дышать. Его пальцы, облаченные в тактические перчатки, дернулись в мою сторону. Этот звук, этот шаг вперед послужили детонатором. Паника, ослепляющая и дикая, ударила в голову. Меня застали на месте преступления. Он увидел, насколько я жалка, насколько я зависима от него, от его запаха, от его вещей. Я разжала пальцы. Черная водолазка с тихим шорохом упала на бетонный пол прямо к моим босым ногам. Не говоря ни слова, не пытаясь стереть слезы, заливающие лицо, я судорожно вскочила на ноги. Координация подвела, я пошатнулась, больно ударившись плечом о металлический стеллаж, но даже не почувствовала этого. Животный инстинкт требовал только одного — бежать. Скрыться. Провалиться сквозь пол, лишь бы не видеть этой страшной, сканирующей темноты в его глазах. Я бросилась вперед. Расстояние до двери было ничтожным, но мне нужно было проскользнуть мимо него. Амен не попытался меня перехватить. Он даже не шелохнулся. Он продолжал стоять там, парализованный шоком, неверяще глядя на брошенную на пол водолазку, пропитанную моими слезами. Я скользнула мимо его массивной фигуры, едва не задев плечом горячий карбон его брони. Вылетела из гардеробной, как загнанный зверь, и бросилась по коридору в сторону спальни, оставляя Командора одного в звенящей тишине разрушенного им же мира.