«Протокол слияния: 99,9%»

Амен

Черная ткань валялась на сером бетоне, как брошенный флаг капитуляции. Я стоял посреди собственной гардеробной, не в силах сделать даже вдох. Воздух в легких превратился в едкий пепел. Мышцы, годами натренированные реагировать на любую угрозу быстрее, чем моргает глаз, намертво заледенели. Меня парализовало. Я смотрел на скомканную водолазку у своих тяжелых армейских ботинок, и в моей голове с оглушительным скрежетом рушилась вся выстроенная картина мира. Я сбежал в казармы, как трусливый ублюдок. Избивал дроидов, срывался на Тизиана, стирал костяшки в кровавое месиво, убеждая себя, что спасаю нас обоих от своей поехавшей кукушки. Я думал, что если изолирую её от своего неконтролируемого, животного голода, то поступлю правильно. Командор Высшего Эшелона принял тактическое решение: устранить источник раздражения. Но тактика сработала против меня. Она плакала не от страха. Девчонка, которую я прижимал к стене, которую запугивал до полусмерти, сидела на грязном полу, забившись в угол между стеллажами с оружием, и задыхалась от слез, уткнувшись лицом в мою гребаную одежду. Она плакала от того, что меня не было рядом. От того, что я бросил её здесь одну переваривать те жестокие, ублюдские слова про «дешевый сбой» и «блядскую физиологию». Я медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, опустился на одно колено. Пальцы, затянутые в кевларовую перчатку, сомкнулись на ткани. Водолазка была влажной. Насквозь пропитанной её слезами и горьким запахом отчаяния, который перебивал даже мой собственный кедр. Эта влага на ткани прожгла кевлар, кожу и достала прямо до костей. Меня учили убивать быстро и чисто. Учили ломать хребты врагам Системы. Но ни один инструктор не объяснял, как жить с осознанием того, что ты собственными руками медленно, методично уничтожил единственное живое существо, которое добровольно потянулось к тебе в этом мертвом бетонном мире. Я сжал водолазку в кулаке, поднимаясь на ноги. Грудную клетку сдавило тяжелым, болезненным спазмом. Мне нужно было увидеть её. Прямо сейчас. Я вышел из гардеробной, не замечая ничего вокруг. Мои шаги гулко разносились по пустому коридору пентхауса. Индикатор на панели её спальни горел красным — она попыталась заблокировать дверь изнутри. Жалкая, наивная попытка. Я даже не стал вводить код, просто приложил ладонь к мастер-сканеру. Мой личный биометрический допуск Высшего Эшелона перекрыл любую локальную защиту. Шлюз с тихим гидравлическим шипением ушел в стену. Спальня была погружена в тусклый, холодный синий полумрак ночного режима. Огромная кровать стояла нетронутой. Эва сидела на полу, забившись в самый дальний угол между краем матраса и монолитной стеной. Она подтянула колени к груди, плотно обхватив их тонкими руками, и спрятала лицо. Её плечи, обтянутые светлым хлопком, мелко, судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. Она пыталась стать невидимой. Пыталась сжаться до таких размеров, чтобы я её не заметил. Каждое её вздрагивание било по моим оголенным нервам. Я пересек комнату. Тяжелая подошва ботинок остановилась в паре сантиметров от её босых ног. Она даже не шелохнулась, только сильнее вжалась в стену, словно ожидая удара. Я медленно опустился на корточки, а затем сел прямо на холодный бетон напротив неё. Мои колени почти касались её ног. Я был слишком огромным для этого крошечного пространства, которое она себе выделила, нависал над ней темной, давящей скалой, но отодвинуться не мог. Физически не мог заставить себя разорвать эту дистанцию. — Посмотри на меня, — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто. Я не узнал его сам. В нем не было ни капли командного металла. В ответ раздался только тихий, сдавленный всхлип. Она мотнула головой, пряча лицо еще глубже. Внутри меня заворочалась глухая, отчаянная злость. На себя, на эту ебаную Систему, на всё, что привело нас в эту точку. — Эва. Сейчас же подними голову, блядь, — хрипло процедил я. Это не было угрозой. Это была мольба человека, у которого заканчивался кислород. Она замерла. Прошло несколько долгих, мучительных секунд, прежде чем её пальцы медленно разжались. Эва подняла лицо, и меня словно с размаху ударили бетонной балкой по ребрам. Она выглядела уничтоженной. Золотистая кожа приобрела болезненный, пепельно-серый оттенок. Скулы заострились так, словно она не ела с того самого дня, как я ушел. Огромные, потемневшие глаза были воспалены и залиты слезами, которые продолжали безостановочно катиться по впалым щекам. Губы, те самые губы, влажный вкус которых преследовал меня каждую гребаную ночь в казарме, потрескались и были искусаны в кровь. Но страшнее всего был её взгляд. В нем не было ни страха, ни покорности. Ей было мучительно, невыносимо стыдно за свою слабость, и она смотрела куда угодно: на мои ботинки, на стену, на край матраса — только не в мои глаза. Я не выдержал. Моя рука, огромная, закованная в тактическую ткань, машинально потянулась к её лицу. Мне нужно было просто стереть эту влагу с её щеки. Убедиться, что она не рассыплется в прах от моего прикосновения. Но стоило мне сократить расстояние, как Эва резко, дергано отшатнулась, с силой вжимаясь затылком в стену. — Не смей касаться меня, — её голос, сорванный от долгих рыданий, прозвучал неожиданно резко. Как удар хлыста. Моя рука зависла в воздухе. Эва наконец-то повернула голову и посмотрела на меня. В её залитых слезами глазах полыхала такая чистая, отчаянная смесь боли и ярости, что меня прошило током. — Не смей, — повторила она, и её подбородок упрямо вздернулся. — Иначе ты увидишь, на что способна девка из Агро-Куполов. Слова ударили точно в цель. Мои собственные слова, которыми я пытался обесценить её неделю назад, вернулись бумерангом и вспороли мне глотку. Она ничего не забыла. Ни единой унизительной фразы, которую я выплюнул, чтобы спасти свое жалкое эго Апекса. Я медленно опустил руку. Пальцы сжались в кулак, впиваясь в ладонь с такой силой, что швы перчатки затрещали. Мой идеальный, тактический мозг не мог выдать ни одного решения. Я умел устранять угрозы, но как устранить угрозу, если она — это я сам? Я смотрел на её бледное, искаженное болью лицо, на эту отчаянную, дикую смелость, с которой она бросала мне вызов, находясь на самом дне, и понимал, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. — Эва... — я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло. Командорам не положено просить прощения. В нашем словаре не существовало этого дерьма. Но сейчас я готов был сожрать собственный устав. — Мне жаль. Два коротких слова упали в синюю полутьму спальни, как две свинцовые пули. Я думал, это её успокоит. Думал, что признание моей неправоты остановит эту кровоточащую рану. Я ошибался. Мое извинение сработало как гребаный детонатор. Глаза Эвы расширились, а затем в них вспыхнуло такое первобытное, неконтролируемое пламя, что мне стало не по себе. Она вдруг резко оперлась руками о пол и подорвалась на ноги. Ей не хватило координации, она пошатнулась, но устояла, возвышаясь надо мной. — Уходи, Амен! — закричала она, и этот крик, полный абсолютного, концентрированного отчаяния, ударил по барабанным перепонкам. — Иди к своим высшим женщинам! Уходи туда, где был всё это время! Её слова сложились в моей голове в один четкий, безжалостный пазл. Высшие женщины. Хлоя. Мой мозг мгновенно прокрутил сцену в гостиной. Я взял крипто-носители. Я кивнул. Я позволил себе эту дежурную, пустую полуулыбку, потому что мой процессор был перегружен усталостью. И Эва это видела. Она видела эту долбаную офицерскую вежливость и восприняла её как подтверждение своей ничтожности. Я вскочил на ноги следом за ней, мгновенно перекрывая ей пути к отступлению. — Я ненавижу тебя, Командор! — она сорвалась, ударив меня маленькими кулаками в грудь, прямо по жесткому карбону брони. Удар был слабым, но для меня он ощущался как выстрел в упор. — Слышишь?! Ненавижу! — Прекрати! — рявкнул я, пытаясь перехватить её порхающие в истерике руки. Она не останавливалась. Билась в моей хватке, как пойманная птица, задыхаясь от собственных слез и крика. Её ногти царапали кевлар, она извивалась, стараясь причинить мне хоть какую-то физическую боль в ответ на ту мясорубку, которую я устроил у неё внутри. — Я сказал, заткнись! — я рывком перехватил её за плечи, жестко, но стараясь не оставить новых синяков, и силой прижал к себе, блокируя её движения. Она дернулась, но вырваться из моего захвата было физически невозможно. Тогда она замерла. Тяжело дыша, Эва вскинула голову. Её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Она потеряла последние остатки инстинкта самосохранения. Мой рык больше не работал. Ей было нечего терять. — А иначе что? — прошипела она мне в губы, и в её сорванном голосе звучал яд чистейшей пробы. — Толкнешь меня? Пошлешь? Скажешь ещё раз, что я для тебя чисто блядская физиология? Очередной сбой? Я остолбенел. Слова застряли в глотке. Я смотрел в её полные слез и ярости глаза, и холодный, липкий ужас начал расползаться вдоль позвоночника. Она не защищалась. Она провоцировала меня. — А может, ударишь? — Эва подалась еще ближе, практически вдавливаясь в мою грудь, не пытаясь вырваться. — Так бей! Мне плевать! Её грудная клетка ходила ходуном, сбитое дыхание обжигало мне подбородок. — Нравится видеть меня такой? — она смотрела на меня не мигая, и по её лицу продолжали катиться мокрые дорожки. — Уничтоженной, жалкой... кричащей тебе о своих чувствах... Она произнесла это слово, и мир вокруг меня окончательно перестал существовать. Я больше не был Апексом. Я не был Командором Высшего Эшелона. Я был просто загнанным в угол ублюдком, у которого сорвало последнюю чеку. Она хотела знать, что я сделаю? — Нет, блядь! — проревел я, окончательно теряя контроль над собственной реальностью. Мои руки сжались на её спине с отчаянной, животной силой. Я рывком, до хруста дернул её на себя, стирая последние миллиметры пространства между нами, и впился в её искусанные губы сумасшедшим, жадным, разрушительным поцелуем. Это не было страстью. Это было падением в бездну, где больше не было места для лжи. Я вбивал в неё свое отчаяние, свою ломку и свое окончательное, безоговорочное поражение.

Эва

Мой мир взорвался. Жесткий карбон его нагрудной брони врезался мне в ключицы, вышибая из легких остатки кислорода. Его ладони, закованные в тактическую ткань, намертво впились в мою спину, рывком отрывая мои босые ноги от пола. Губы Амена обрушились на мои — грубо, отчаянно, с такой сокрушительной, первобытной силой, словно он пытался проломить бетонную стену между нами одним ударом. Это не был поцелуй из тех сопливых драм, которые крутили на экранах нижних ярусов. Это было столкновение на полной скорости. Вкус моих собственных соленых слез мгновенно смешался с металлическим привкусом крови от искусанных губ и горьким, тяжелым, сводящим с ума кедром. Он целовал меня так, будто умирал от жажды, а я была последним глотком воды в этой выжженной радиацией Эгиде. Жадный, голодный, разрушительный поцелуй, в котором не было ни капли нежности — только чистая, оголенная агония и тотальная капитуляция. Но моя ярость никуда не делась. Боль, которую я копила всю эту бесконечную, мертвую неделю, вскипела в венах едкой кислотой. Я задыхалась. Уперлась ладонями в его твердую, как монолит, грудь и изо всех сил попыталась оттолкнуть. Бесполезно. С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть с места штурмовой шаттл. Он держал меня мертвой хваткой, вжимая в себя так, что мои ребра затрещали, не давая даже отстраниться для судорожного вдоха. — Ммм... пусти! — я глухо замычала прямо в этот удушающий поцелуй, слепо колотя кулаками по его плечам, по броне, по всему, до чего могла дотянуться. Мои удары были жалкими, лишенными силы, но адреналин требовал выхода. Я вывернула голову, с силой разрывая этот больной контакт, и жадно, со свистом глотнула воздух. Грудь ходила ходуном. — Отпусти меня, животное! — выплюнула я ему прямо в лицо, задыхаясь от слез, ненависти и колотящегося в горле пульса. Мои руки дрожали от перенапряжения, когда я снова попыталась вырваться. — Чертов цепной пес! Ненавижу тебя! Я ждала, что он рявкнет в ответ. Что его глаза снова затянет привычным ледяным равнодушием, и он с презрением отшвырнет меня на пол, как делал всегда, когда терял контроль. Но Амен не отпустил. Его огромные ладони переместились с моей спины на шею и щеки, намертво фиксируя мое лицо. Его пальцы дрожали. Апекс-Командор, идеальная машина, чьи движения всегда были выверены до миллиметра, крупно, заметно дрожал. Он тяжело, сорванно дышал, обжигая мою кожу горячим воздухом. И когда я, готовая выкрикнуть очередное проклятие, вскинула на него свой полный ярости взгляд, слова превратились в пепел и застряли у меня в горле. Льдистые глаза Командора предательски блестели в синем полумраке спальни. Он плакал. Это не были истеричные рыдания или потоки слез. Это была чистая, скупая влага, скопившаяся в уголках глаз человека, который прямо сейчас наживую, без анестезии ломал собственный хребет. В его взгляде больше не было ни высокомерия, ни армейской брони. Там была только такая же разрывающая, кровоточащая пустота, как и у меня. — Я тоже, — прозвучал его хриплый, надтреснутый шепот. Этот звук был настолько тихим и чужеродным для него, что я едва разобрала слова за бешеным шумом крови в собственных ушах. Мое тело оцепенело в его руках. Ярость, которая секунду назад заставляла меня биться, внезапно испарилась, оставив после себя оглушающий вакуум. — Что?.. — выдохнула я, отказываясь понимать. Мой мозг просто не мог сопоставить этого сломанного мужчину с тем монстром, который неделей ранее смешал меня с грязью. Мой тихий вопрос сработал как спусковой крючок. Амен вдруг шумно, судорожно втянул воздух, его пальцы на моих щеках сжались чуть сильнее, и он сорвался. — Я, блядь, тоже чувствую это! — проревел он, и от этого звука, казалось, задрожали бетонные стены. Это был не мягкий шепот любовника. Это был отчаянный, болезненный крик загнанного в угол зверя, который наконец-то признал свое поражение и капитулировал перед собственной природой. Он смотрел мне прямо в распахнутые глаза, и в его взгляде рушились целые империи. — То же, что и ты! — продолжал кричать он, выплевывая эти слова как пули, стараясь пробить мою стену неверия. — Каждой блядской клеткой тела, каждым гребаным нервом и каждым ебучим стуком сердца! Его признание, вырванное с кровью, обрушилось на меня как свинцовая плита. Мой истощенный, измученный организм просто отказался это обрабатывать. Семь дней я не могла нормально есть. Семь дней я спала урывками, задыхаясь от слез в его холодную футболку. Семь дней я травила себя мыслями о том, что для него я — просто кусок биоматериала из нижних секторов. А теперь он стоит здесь, стискивает мое лицо своими огромными руками и кричит о том, что эта ломка — взаимна? Внутри меня что-то с громким, хрустящим звуком надломилось. — Прекрати... — мой голос дал петуха. Я замотала головой, пытаясь стряхнуть его ладони. Мне стало страшно. Страшно поверить в это и снова оказаться раздавленной. — Не смей говорить этого... — Эва, послушай... — он подался вперед, пытаясь перехватить мои запястья, его тон внезапно стал умоляющим. — После всего, что ты сказал и сделал! — я закричала в ответ, и по щекам с новой силой хлынули горячие слезы. — Не смей! Я снова уперлась непослушными руками в его грудь, чтобы оттолкнуть эту массивную фигуру. Мне нужно было разорвать дистанцию. Мне нужно было спрятаться от этих глаз, от этого невыносимого давления. Я с силой дернулась назад. Но координация, державшаяся исключительно на чистом адреналине, внезапно дала сбой. Стоило мне сделать шаг, как комната резко накренилась. Синий свет ночного режима вспыхнул ослепительно ярко, ударив по сетчатке, а затем начал стремительно сужаться, превращаясь в узкий, пульсирующий туннель. Звуки исчезли, словно кто-то выключил звук на пульте — даже мой собственный хриплый вдох показался глухим и далеким. Я почувствовала, как гравитация многократно возросла, тяжелой бетонной плитой придавливая меня к полу. Желудок свело болезненным спазмом, а по спине прокатилась волна липкого, ледяного пота. Истощенная нервная система нажала на кнопку аварийного отключения. Мои руки, еще секунду назад отчаянно упирающиеся в карбоновую броню Командора, потеряли всякую силу и безвольно скользнули вниз. Колени подогнулись. — Эва?! — глухой, искаженный паникой крик Амена донесся до меня откуда-то из-под толщи воды. Последнее, что я ощутила перед тем, как окончательно провалиться в абсолютную, спасительную, вязкую темноту — это дикий, смазанный рывок Командора вперед. Его сильные, горячие руки успели перехватить мое обмякшее тело в миллиметре от холодного бетона, намертво прижимая к своей груди. А затем мир просто погас.