«Протокол слияния: 99,9%»

Амен

Она просто обмякла. Секунду назад она билась в моих руках, как разъяренная дикая кошка, выплевывая проклятия мне в лицо, а в следующее мгновение её глаза закатились, и тело потеряло всякий мышечный тонус. Она начала оседать на пол, словно марионетка, которой одним безжалостным взмахом перерезали все нити. — Эва?! — мой собственный голос показался мне чужим. Сорванным, искаженным до неузнаваемости. Я успел перехватить её за долю секунды до того, как она ударилась бы затылком о ледяной бетон. Подхватил под колени и спину, рывком прижимая к своей груди. Блядь. Она была пугающе, ненормально легкой. Кости и кожа, обтянутая тонким хлопком футболки. Весь мой гнев, вся эта оглушающая, сносящая крышу ярость, которая заставила меня впиться в её губы, испарилась, оставив после себя лишь концентрированный, первобытный ужас. Он ледяной кислотой прокатился по венам, парализуя дыхание. Я в два огромных шага пересек спальню и бережно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла на Эгиде, опустил её на широкую кровать. Паника пыталась сожрать мой рассудок, но годы армейской дрессуры и встроенные протоколы Апекса сработали на автомате. Эмоции — в шлюз. Сейчас я был не сломанным ублюдком, а Командором, оценивающим критический урон. Я склонился над ней. Два пальца мгновенно легли на тонкую, почти прозрачную кожу на её шее, нащупывая сонную артерию. Пульс был рваным, нитевидным, он трепыхался под подушечками моих пальцев, как умирающая птица. Свободной рукой я сорвал с пояса тактический фонарик, большим пальцем приподнял её тяжелое веко и коротко посветил в зрачок. Реакция на свет была заторможенной, вялой. Бледность её лица приобрела пугающий, синюшный оттенок. Мой внутренний радар взвыл благим матом. Я развернулся к терминалу, вмонтированному в стену спальни, готовясь выбить экстренный код вызова Пеллы. Если Ливий не окажется здесь через пять минут со всем своим гребаным реанимационным дерьмом, я разнесу его лабораторию на атомы. Моя рука уже зависла над сенсорной панелью, когда я почувствовал слабое, едва ощутимое касание. Холодные, дрожащие пальцы Эвы неуверенно обхватили мое широкое запястье, затянутое в кевлар. Я резко обернулся. Она приоткрыла свои огромные, воспаленные зеленые глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но в нем читалось упрямство. — Не надо... — её голос шелестел так тихо, что мне пришлось наклониться к самым её губам, чтобы разобрать слова. — Не звони Ливию. — Эва, твой пульс на нуле, ты только что отключилась прямо у меня на руках! — рыкнул я, пытаясь высвободить руку, но боялся сделать резкое движение и сломать ей запястье. Она слабо мотнула головой по подушке. — Я просто... — она судорожно сглотнула, и каждое слово давалось ей с видимым трудом. — Я практически ничего не ела. Все эти дни. И не спала. Семь дней. Слова ударили меня под дых с такой сокрушительной силой, что я физически почувствовал, как трещат мои собственные ребра. Семь ебаных дней я сидел в казармах, жалея себя и свою «поруганную» гордость Апекса, пока девчонка, запертая в моем пентхаусе, медленно угасала. Она морила себя голодом. Она не могла спать, переваривая ту словесную блевотину, которую я вылил на неё у стены. Она довела себя до полного, абсолютного физического истощения из-за меня. Мое лицо мгновенно окаменело. Я проглотил вязкий ком, застрявший поперек горла, и, маскируя свою вину и этот проклятый, сжирающий меня изнутри страх, включил свой привычный, жесткий тон: — Лежи, блядь. И не смей даже пытаться встать. Поняла меня? Она вяло прикрыла глаза, не в силах даже огрызнуться в ответ. Я сорвался с места. Влетел в пищевой блок пентхауса так, словно штурмовал вражеский бункер. Пальцы с силой вбивали команды в панель пищевого синтезатора. Базовый питательный бульон. Максимальная концентрация микроэлементов. Крепкий чай с двойной дозой синтетической глюкозы, чтобы запустить её отказывающий мозг. Пока аппарат гудел, синтезируя еду, я стоял, опершись обеими руками о металлическую столешницу, и смотрел на свое отражение в темной панели. Командор Высшего Эшелона. Идеальная машина. Каким же жалким куском дерьма я был. Схватив дымящийся поднос, я вернулся в синюю полутьму спальни. Эва лежала в той же позе. Я поставил поднос на прикроватную тумбу и сел на край матраса. Кровать прогнулась под моим весом. Я осторожно, стараясь не задеть её синяки, просунул руку ей под лопатки и приподнял, взбивая свободной рукой подушки, чтобы усадить её повыше. Она поморщилась, но послушно откинулась на спинку кровати. Её тусклые, уставшие глаза безотрывно следили за каждым моим движением. Она хмурилась. В её взгляде читался немой, колючий вопрос: «Какого хрена с тобой творится, Командор? Где твоя ледяная броня?». Я проигнорировал этот взгляд. Взял глубокую пиалу с горячим бульоном, зачерпнул прозрачную жидкость ложкой и поднес к её искусанным губам. Она не открыла рот. Эва смотрела не на ложку. Она смотрела на мою руку. Крупная ладонь, покрытая застарелыми шрамами от ножевых ранений и плазменных ожогов. Рука, которая без дрожи ломала шейные позвонки диссидентам и без промаха стреляла из тяжелого табельного оружия. Сейчас эта рука предательски, крупно дрожала. Мелкая рябь сотрясала мои пальцы, и бульон едва не проливался через край ложки. Я не мог унять этот тремор, как бы ни сжимал челюсти. Моя нервная система просто сдавала позиции. Эва перевела свои стеклянные, пронзительно-зеленые глаза с моей трясущейся руки на мое лицо. Она заглядывала мне прямо в душу, вскрывая её, как консервную банку. Она видела, насколько я на самом деле напуган. — Не смотри на меня так, — глухо, надтреснуто выдавил я, отводя взгляд. — Открой рот. Она послушно разомкнула губы. Следующие десять минут прошли в звенящей, тяжелой тишине. Я методично, ложка за ложкой, вливал в неё горячий бульон. С каждым глотком к её губам возвращался едва заметный розовый оттенок, а дыхание становилось ровнее. Когда пиала опустела, я дал ей запить всё сладким чаем и отставил поднос в сторону. Эва молча съехала вниз по подушкам, отвернулась от меня лицом к стене и натянула тяжелое одеяло до самого подбородка. Она закрывалась. Пряталась в свою раковину. Я сидел на краю кровати, тяжело опираясь локтями о колени, и смотрел на тонкую линию её плеч под одеялом. Мне нужно было остаться. Просто сидеть здесь и слушать, как она дышит. Я склонился над ней. Мое лицо оказалось в миллиметре от её волос. Я вдохнул её запах — сейчас он был слабым, болезненным, но всё еще моим, самым нужным в этом мире — и мягко, почти невесомо коснулся губами её бледной щеки. Для Апекса это было сродни публичному распятию. Открытая, неконтролируемая нежность. — Поспи, — тихо произнес я в густую тишину спальни. — Я никуда не уйду. Буду работать в кабинете. Она ничего не ответила. Не шелохнулась. Но когда я выпрямился, чтобы уйти, в тусклом синем свете я увидел, как по её щеке, впитываясь в ткань наволочки, медленно скатилась одна-единственная, тяжелая слеза.

***

Я сидел за рабочим терминалом в своем кабинете уже четвертый час. Голографические проекции висели в воздухе, мерцая холодным синим светом. Отчеты о зачистках на Нижних кольцах, графики поставок синтетика, протоколы безопасности секторов. Обычно мой мозг обрабатывал эту информацию со скоростью процессора ИИ-Матери, находя уязвимости и выстраивая тактические схемы. Но сегодня строчки кода и цифры сливались в бессмысленную серую кашу. Я раз за разом ловил себя на том, что прислушиваюсь. Не к гулу вентиляции или работе серверов, а к мертвой тишине, доносящейся из спальни. Каждые пятнадцать минут я выводил на дополнительный экран телеметрию жизнеобеспечения пентхауса, маниакально проверяя температуру и уровень кислорода в её комнате. «Я практически ничего не ела. И не спала». Её слабый голос продолжал звучать в моей голове, въедаясь в подкорку. Я откинулся на спинку массивного кресла и с силой провел ладонями по лицу, стирая холодный пот. Я собственноручно довел её до грани. Моя упертость, моя неспособность признать, что девчонка из теплиц стала для меня центром гравитации, едва не стоили ей жизни. Тихий звуковой сигнал входящего запроса на внешнем контуре шлюза вырвал меня из этого самобичевания. Я нахмурился. Карантин «Генезиса» блокировал любые визиты, но для высшего офицерского состава связи существовали узкие технические коридоры для экстренной передачи данных. — Подтвердить допуск, — сухо бросил я в микрофон. Дверь кабинета бесшумно отъехала в сторону. Хлоя вошла мягким, уверенным шагом. На ней была всё та же безупречная темная форма, подчеркивающая каждый изгиб фигуры. В руках она держала плоский защищенный планшет. Но в её движениях не было армейской четкости. Была текучая, хищная грация женщины, которая привыкла получать то, что хочет, и точно знала, как это брать. — Сводка за последние двенадцать часов, Командор, — её грудной голос нарушил стерильную тишину кабинета. Она положила планшет на край моего стола, но вместо того, чтобы отступить на регламентированные два шага назад, Хлоя обошла стол. Она остановилась непозволительно близко к моему креслу. Запах её дорогого, тяжелого парфюма мгновенно заполнил пространство, перекрывая привычный озон и запах оружейной смазки. Мои ноздри хищно раздулись, но не от возбуждения. От глухого, нарастающего раздражения. Этот запах был чужим. Неправильным. Он не имел ничего общего с ночными цветами и сладким миндалем, от которых я сходил с ума. — Вы выглядите измотанным, Амен, — Хлоя понизила голос, делая его почти интимным. Она оперлась бедром о край моего стола и медленно, словно случайно, коснулась кончиками пальцев моего плеча. Её длинный ноготь скользнул по плотной ткани водолазки. — Карантин сектора — тяжелое испытание. Особенно когда напряжение не находит... физического выхода. Её намек был прямым, как выстрел из плазменной винтовки. В мире Высшего Эшелона секс был таким же инструментом сброса стресса, как спарринг на матах или боевые стимуляторы. Хлоя предлагала мне механическую разрядку. Чистую физиологию без лишних проблем. Еще пару недель назад я бы, возможно, молча запер шлюз и взял то, что мне предлагают, просто чтобы заглушить гул в голове. Но сейчас прикосновение её пальцев жгло меня каленым железом. Я дернулся так резко, словно меня ударило током. Моя рука взметнулась вверх, жестко, до хруста перехватывая её запястье и отбрасывая её кисть от своего плеча. — Субординация, офицер, — мой голос прозвучал так тихо и мертво, что Хлоя мгновенно побледнела. В нем не было ни капли человеческого тепла. Только абсолютный, ледяной холод Апекса. — Два шага назад. Живо. Хлоя отшатнулась, её уверенная улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью и проступившим страхом. Она поняла, что перешла черту, за которой Командор переставал быть мужчиной и превращался в машину для ликвидации. — Я... прошу прощения, Командор, — она судорожно сглотнула, отступая на положенную дистанцию. — Отчет на столе. Разрешите идти? — Свободна, — отрезал я, даже не глядя в её сторону. Шлюз за ней закрылся. Я остался один, тяжело дыша. Мои пальцы сжались в кулаки. Мне была отвратительна сама мысль о том, чтобы кто-то другой, кроме Эвы, касался меня. Я был привязан к этой девчонке намертво, генетически и психологически. Моя верность ей была такой же непререкаемой, как преданность самой Эгиде-Прайм.

***

Освещение в пентхаусе сменилось на глубокий ночной режим. Я закончил работу, отключил терминалы и направился в спальню. Мои шаги были бесшумными. Я стянул с себя тяжелую броню, бросил тактические брюки и водолазку на кресло, оставаясь в одних темных боксерах. Холодный воздух мазнул по разгоряченной коже, но я не обратил на это внимания. Кровать в центре комнаты казалась огромным белым островом в синей полутьме. Эва лежала на самом краю своей половины, свернувшись в тугой клубок и натянув одеяло до самых ушей. Она дышала ровно, но я знал, что она не спит. Мой радар, настроенный на её присутствие, безошибочно считывал напряжение в её теле. Я медленно опустился на матрас. Гравитация, которой я сопротивлялся все эти дни, победила. Я не мог больше держать дистанцию. Я придвинулся к ней вплотную. Моя широкая, горячая грудь коснулась её напряженной спины. Я закинул тяжелую руку ей на талию, собственнически прижимая её к себе, сокращая расстояние до абсолютного нуля. Она вздрогнула, но не попыталась вырваться. Я уткнулся носом в её волосы, глубоко, жадно вдыхая её запах. Он действовал на меня как транквилизатор. Мои напряженные мышцы начали расслабляться. И в этот момент я почувствовал влагу. Край одеяла, который она сжимала кулаками прямо у своего подбородка, был насквозь мокрым. — Снова плакала? — мой голос прозвучал низко, вибрируя прямо у неё над ухом. В нем не было раздражения, только тяжелая, сдавливающая грудь вина. — Какая тебе разница? — её ответ был тихим, глухим, полным колючей обороны. Она попыталась чуть отодвинуться, но моя рука на её талии сжалась крепче, не позволяя разорвать контакт. — Не плачь, — я произнес это почти ласково, насколько вообще был способен на ласку. Мои губы едва касались её виска. — Хватит, Эва. Она судорожно, глубоко вздохнула. Её грудная клетка вибрировала, когда она из последних сил сдерживала новые слезы. Она молчала несколько долгих минут, собираясь с силами. А затем задала вопрос, который, я знал, разъедал её изнутри. — Кто такая Хлоя? — её голос дрогнул. — Что между вами? Я на секунду замер. Мои пальцы, поглаживающие её талию, остановились. Я издал короткий, мрачный смешок, скорее над абсурдностью ситуации, чем над её вопросом. — Никто, Миллер, — я ответил ровно, уверенно, прижимая её к себе еще плотнее. — Для меня не существует никого, кроме тебя. Она напряглась. Мой ответ её не удовлетворил. Её цепкий, упрямый мозг требовал фактов. — У вас что-то было? — она ударила прямо в лоб. Без обходных путей. Я тяжело вздохнул. Врать было не в моих правилах. Я — солдат. Я оперирую сухой статистикой. — Было, — ответил я честно, глядя в темноту перед собой. — Но это чисто механика, Эва. Физиология. Для меня это ничего не значит. Слова вылетели изо рта, и я тут же понял, что совершил тактическую ошибку. Эва резко, с неожиданной силой отбросила мою руку со своей талии. Она попыталась выкрутиться из моих объятий, её дыхание мгновенно сбилось. — Не трогай меня, — прошипела она, и в её голосе зазвенела неконтролируемая обида. — Прекрати, — я настойчиво, властно вернул руку обратно, перехватывая её поперек живота и жестко фиксируя на месте. — Я сказал тебе правду. Это было до того, как... — До того как что?! — она перебила меня, выворачивая голову так, чтобы посмотреть мне в лицо. Её глаза в полумраке блестели от злых, горьких слез. — Ты чуть не переломал мне шею, Командор! Ты готов был разорвать меня на куски, когда просто уловил запах Тизиана в гостиной! Она била фактами. Жестко и безжалостно. — А я, — её голос сорвался на отчаянный шепот, — должна просто лежать здесь, прижатая к твоей груди, и слушать, как ты спокойно рассказываешь, с кем ты там спал?! И верить, что это «просто механика»?! Шах и мат. Её слова ударили наотмашь. Я сжал челюсти так, что заныли корни зубов. Глухое, неконтролируемое раздражение — на себя, на эту абсурдную ситуацию, на её убийственную правоту — вскипело в венах ядовитым осадком. — Блядь, Эва! — рыкнул я, и мой кулак с глухим стуком впечатался в матрас в нескольких сантиметрах от её плеча. Она инстинктивно вздрогнула, но не отодвинулась. Только вскинула подбородок, готовая выплюнуть мне в лицо новую порцию горькой правды. Но слова так и не прозвучали. Резкий выброс адреналина, на котором она продержалась последние несколько минут, внезапно иссяк. Батарея села окончательно. Её тело, истощенное недельной голодовкой и недавним обмороком, просто отказалось поддерживать этот бунт. Эву начала бить крупная, неконтролируемая дрожь. Её зубы едва слышно стукнули друг о друга, а грудная клетка судорожно втянулась, пытаясь захватить воздух, которого снова стало не хватать. Вся моя вспышка агрессии погасла за долю секунды. Я тяжело, надрывно выдохнул. — Иди сюда, — хрипло скомандовал я, уже не спрашивая разрешения и плюя на её протесты. Я перехватил её бьющееся в ознобе тело, намертво укутывая в тяжелое одеяло, и одним рывком прижал к своей горячей груди. Сплел наши ноги, зафиксировал её руки так, чтобы она не могла отстраниться, и зарылся лицом в её разметавшиеся по подушке волосы. Она попыталась слабо дернуться, возмущенно мыча что-то сквозь стиснутые зубы, но я держал её в стальном, непроницаемом коконе. — С ними это был просто сброс напряжения, — заговорил я низко, почти касаясь губами её уха. Мой голос вибрировал, проникая прямо под её кожу. — Пустой механический процесс, чтобы разгрузить процессор. Я даже лиц их не помню на следующее утро. Я сделал паузу, заставляя себя произнести то, что Командорам произносить не полагалось. То, от чего я сам бежал всю последнюю неделю. — А с тобой... с тобой у меня едет крыша, Миллер. Меня ломает, если я просто не чувствую твоего запаха в комнате. Это не механика. Это ебаная одержимость, из-за которой я готов стирать в пыль целые сектора, лишь бы никто к тебе не приблизился. Понимаешь разницу? Она замерла в моих руках. Дрожь начала медленно отступать, вытесняемая тяжелым жаром моего тела. — Мы продолжим этот разговор завтра, — отрезал я, не давая ей шанса на новый виток спора. Моя ладонь мягко, но безапелляционно легла на её затылок, прижимая её лицо к своей шее. — А сейчас ты будешь спать. Я чувствовал, как внутри неё всё еще кипит злость. Как упрямство бьется о мою грудную клетку, требуя продолжения этой войны. Она злилась на меня, на мою прямолинейность, на то, как легко я лишил её возможности сопротивляться. Но физиология взяла свое. Тепло, монотонный стук моего сердца и абсолютное истощение оказались сильнее любой обиды. Её сбитое дыхание постепенно выровнялось. Напряженные мышцы окончательно расслабились, и, так и не сказав больше ни слова, она провалилась в глубокий, спасительный сон, оставаясь намертво запертой в моих руках.