«Протокол слияния: 99,9%»

Амен

Голографические графики локальной телеметрии мерцали на темном экране терминала, отбрасывая холодные синие блики на столешницу. Неделя. Прошло ровно семь дней с того момента, как мы превратили пол кабинета, стеклянный стол и широкую кровать спальни в наше личное поле боя, где не было ни победителей, ни побежденных. Карантин «Генезиса» надежно отрезал пентхаус от остальной Эгиды-Прайм. Мы существовали в абсолютном вакууме, задыхаясь друг от друга, стирая любые границы и упиваясь этим добровольным пленом. Я потерял счет времени, погрузившись в эту зависимость настолько глубоко, что возвращаться в реальность физически не хотелось. Но я был Командором. Мой мозг, заточенный под тотальный контроль, не умел отключаться полностью. ИИ-Матерь была слепа, но внутренние датчики жизнеобеспечения этажа продолжали исправно собирать базовые данные. Я сидел в кресле, глядя на бегущие столбцы цифр, которые система снимала с биометрических сенсоров пентхауса. Я проверял их каждый день после того, как Эва довела себя до голодного обморока. Мне нужно было убедиться, что её организм восстанавливается. Мой взгляд зацепился за температурный график. Тридцать семь и две десятых градуса. Базальная температура держалась на этой отметке стабильно уже пятые сутки. Никаких признаков воспалительного процесса или инфекции. Просто ровный, монотонный скачок выше нормы. Я переключил окно на кардиомониторинг. Частота сердечных сокращений в состоянии покоя — на восемь ударов в минуту быстрее её стандартных показателей. Я нахмурился. Пальцы зависли над сенсорной панелью. В моей голове хранились терабайты тактической информации, коды доступов, схемы Нижних колец. И там же, в абсолютном приоритете, лежал её личный файл из распределительного центра, который я изучил досконально в первый же день. Я знал параметры её физиологии не хуже, чем тактико-технические характеристики своего табельного оружия. Я быстро сопоставил текущую дату с её личным биологическим календарем. Показатели не сходились. Цикл должен был начаться несколько дней назад. Я откинулся на спинку массивного кресла. Воздух в кабинете внезапно показался слишком плотным, тяжелым, словно системы очистки перестали справляться. Задержка. Это слово вспыхнуло в сознании красным аварийным сигналом. Мой аналитический процессор, игнорируя любые эмоции, мгновенно начал подтягивать факты, выстраивая из них железобетонную логическую цепь. Неделю назад я вернулся с Нижних ярусов. Эву скрутило от сильнейшей тошноты. Она побледнела, её трясло от одного только запаха моей окровавленной куртки. Тогда я списал это на стресс, истощение и нервный срыв. Сама она сказала, что ей никогда не было дурно от вида крови, даже когда она выживала в Агро-Куполах. Потому что дело было не в крови. Дело было в обостренном обонянии и радикальной перестройке организма. Я тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Внутри, прямо под ребрами, всё стянулось в тугой, мертвый узел. Никаких синтетических подавителей. Никаких барьеров. Идеальная, девяносто девяти и девятидесятипроцентная совместимость генома, спроектированная так, чтобы дать стопроцентный результат. Мы не вылезали из постели целую неделю. Мы игнорировали всё, кроме друг друга. Система не просто так свела нас вместе — она преследовала конкретную, прагматичную биологическую цель. И мы её выполнили. Я с силой провел ладонью по лицу. Мои пальцы дрогнули. Меня не пугала ответственность. Меня накрыло ледяным, пронизывающим до самых костей пониманием: если мои подозрения верны, то прямо сейчас внутри Эвы, в этой хрупкой, упрямой девчонке, зародилась жизнь. И этот факт сделает её главной, самой уязвимой мишенью для всей безжалостной архитектуры Высшего Эшелона. Мне нужно было знать наверняка. Не по графикам, не по косвенным признакам. Я одним коротким движением заблокировал терминал и поднялся на ноги. Я нашел её в гостиной. Она сидела, забравшись с ногами на широкий диван, и бережно, почти с благоговением перелистывала плотные, пожелтевшие страницы той самой книги, которую я притащил с Нижних колец. Светлые шорты, мягкий топ. Её лицо было расслабленным, спокойным. Она тихонько напевала себе под нос какой-то незамысловатый мотив. Эта картина — такая нормальная, такая человеческая — резанула меня по живому. Я остановился в паре метров от неё. Мои плечи были напряжены так, словно я готовился отразить атаку тяжелого штурмового дрона. Военные уставы не учили, как вести подобные допросы. Я умел выбивать информацию из пленных диссидентов, но спросить собственную девчонку о её физиологии оказалось задачей, от которой у меня пересохло в горле. — Эва, — позвал я. Голос прозвучал чуть более резко, чем я планировал. Она вздрогнула и оторвалась от страниц. Зеленые глаза непонимающе моргнули. — Что-то случилось? — она отложила книгу на край дивана, тут же считывая мое напряжение. Её расслабленность испарилась. Я сделал глубокий вдох и медленно подошел ближе, возвышаясь над ней. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, внимательно вглядываясь в её лицо. — Тебя больше не мутило? Головокружение? Слабость? Она растерянно улыбнулась, явно сбитая с толку этим внезапным медицинским чекапом. — Нет, всё отлично. Я хорошо ем, много сплю... — она чуть порозовела, вспомнив, чем именно мы занимались всю эту неделю вместо сна. — Амен, правда, всё в порядке. А почему ты спрашиваешь? Я тяжело выдохнул. Сел на диван рядом с ней, прогибая упругую обивку своим весом. Моя огромная ладонь легла поверх её пальцев, намертво фиксируя их. Кожа к коже. Мне нужно было сказать это прямо. Без долбаных армейских шифровок. — Миллер, — я специально назвал её по фамилии, пытаясь удержать ускользающий контроль над ситуацией. — Какого числа у тебя должен был начаться цикл? Эва замерла. Её зрачки на долю секунды расширились. Улыбка медленно, словно в замедленной съемке, сползла с её губ. — Цикл? — переспросила она одними губами, словно не понимая значения этого слова. — Твои месячные, Эва, — чеканя каждый слог, произнес я, глядя ей прямо в глаза. Мой тон был сухим, но внутри всё сводило судорогой. — У тебя задержка. Тишина, повисшая в гостиной, стала осязаемой. Я физически почувствовал, как её пальцы под моей рукой заледенели. Эва опустила взгляд на свои колени. Её мозг начал лихорадочно работать. Неделя голодовки, слезы, стресс, обморок. А затем — семь дней абсолютной изоляции, где мы стерли в пыль любые границы, занимаясь любовью на каждой ровной поверхности этого пентхауса. Мы потеряли счет часам, не говоря уже о днях календаря. — Я... — её голос дрогнул. Она судорожно сглотнула, и её свободная рука инстинктивно дернулась к животу, но замерла на полпути. — Я пропустила. Она подняла на меня полные паники зеленые глаза. — Амен... я совсем потеряла счет времени. Сначала тот срыв, потом этот карантин... я даже не думала об этом. Она не думала. И я, блядь, не думал. Мы сожгли аппаратные глушилки Ливия в ту самую ночь, когда пробили протокол Матери чистой физиологией. Никаких синтетических барьеров, никаких контрацептивов. Идеальная генетическая совместимость, запрограммированная на результат. — Блядь, — глухо выругался я, отпуская её руку и с силой потирая переносицу. Эва побледнела. Она восприняла мой мат и жесткую реакцию как злость на неё. — Но... может, это просто сбой? — её голос задрожал, в нем послышались плаксивые, отчаянные нотки. — Из-за того, что я не ела? Мой организм истощен, в Агро-Куполах такое бывало у девчонок из-за стресса... Амен, скажи, что это просто стресс. Я посмотрел на неё. На её испуганное, бледное лицо. Она отчаянно цеплялась за надежду, что это просто ошибка. Но я слишком хорошо знал, как работает Эгида-Прайм. Система не совершала ошибок, когда дело касалось девяноста девяти и девяти десятых процента. — Твоя базальная температура завышена уже пятый день. Пульс учащен, — я бил фактами, потому что ложная надежда сейчас была опаснее пули. — И та тошнота от запаха крови неделю назад. Это не истощение, Эва. Она закрыла лицо руками. Её плечи мелко затряслись. Мне нужно было точное медицинское подтверждение. Плевать на карантин, плевать на протоколы безопасности. Я резко поднялся на ноги и направился к терминалу связи. — Что ты делаешь? — испуганно пискнула Эва, отнимая ладони от лица. — Вызываю Ливия, — бросил я через плечо, активируя зашифрованный канал. — Мне нужны ответы. И мне нужно знать, к чему именно нам готовиться. Терминал безопасности мигнул агрессивным красным светом, предупреждая о попытке нарушения карантина. Протокол «Генезис» не предполагал никаких внешних контактов, но мне было абсолютно плевать. Я жестко вбил свой личный мастер-код, ломая блокировки ИИ-Матери, и вывел сигнал напрямую на резервный зашифрованный канал медицинского корпуса. Гудки тянулись невыносимо долго. Каждый звук бил по натянутым нервам. Наконец, над стеклянной столешницей вспыхнула голографическая проекция. Ливий Пелла появился на экране, и первое, что бросилось в глаза — это его вид. Обычно безупречно собранный, с вечно блуждающей на губах ядовитой, издевательской ухмылкой, сейчас хирург выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Воротник его форменной куртки был расстегнут, под глазами залегли глубокие, пугающе темные тени, а взгляд был воспаленным и лихорадочным. — Бери портативный био-сканер и оборудование для УЗИ, — сухо скомандовал я, пропуская любые приветствия. — И дуй на мой этаж. Прямо сейчас. Я ждал, что он начнет язвить. Начнет возмущаться нарушением карантина или требовать объяснений. Но Ливий даже не огрызнулся. Он провел рукой по бледному лицу, словно стирая невидимую паутину. — Я уже в транзитном лифте твоего сектора, Ховард, — его голос прозвучал глухо, полностью лишенный привычного сарказма. — Снимай блокировку главного шлюза. Я нахмурился. Мои пальцы замерли над сенсорной панелью. Пелла не мог знать о состоянии Эвы, телеметрия пентхауса не уходила за пределы моей личной базы данных. Он ехал сюда по совершенно другой причине. — Какого хрена ты забыл здесь посреди изоляции? — процедил я, чувствуя, как напряжение в мышцах достигает критической отметки. Ливий поднял взгляд прямо в объектив камеры. В его глазах стоял мрачный, ледяной ужас человека, который заглянул в системную бездну и понял, что бездна давно смотрит на них всех. — Я копался в глубоких архивах ИИ-Матери, Амен, — Пелла тяжело, с усилием сглотнул. — Искал засекреченные медицинские регламенты для Высшего Эшелона. Мне нужно показать тебе кое-что. Кое-что, от чего ты захочешь пустить себе плазменный заряд прямо в висок. Открывай гребаную дверь. Связь резко оборвалась, оставив после себя лишь слабое свечение погасшего экрана. Я стоял неподвижно, переваривая услышанное. Моя интуиция Апекса, годами спасавшая мой отряд от засад и взрывчатки на Нижних кольцах, сейчас вопила так громко, что закладывало барабанные перепонки. Я медленно обернулся. Эва всё еще сидела на диване. Она обхватила плечи руками, напряженно вслушиваясь в мои слова, и её била мелкая, нервная дрожь. Мой тяжелый взгляд скользнул по её бледному, испуганному лицу, а затем опустился ниже — на плоский живот, скрытый под мягким светлым хлопком. Я шагнул к настенной панели и одним коротким, решительным ударом по сенсору снял блокировку внешнего контура пентхауса. Шлюз с тяжелым гидравлическим гулом ушел в стену. Ливий шагнул внутрь. Никакой привычной издевки, никакого сарказма, который обычно сочился из каждой его фразы. Хирург выглядел так, словно не спал несколько суток. В одной руке он сжимал тяжелый металлический кейс с медицинским оборудованием, в другой — портативный био-сканер с массивным голографическим проектором. Он коротко, мрачно кивнул мне и сразу перевел тяжелый взгляд на Эву. Она стояла у дивана, бледная, обхватив плечи руками. — В спальню, — хрипло скомандовал Ливий, проходя мимо меня. — Ложись на кровать. Мне нужен полный доступ к брюшной полости. Эва бросила на меня испуганный, затравленный взгляд. Я подошел к ней вплотную, тяжело и успокаивающе положив широкую ладонь на её напряженную спину, и повел за ним. Мое присутствие было единственным якорем, который сейчас удерживал её от панической атаки. Она послушно легла на край огромного матраса. Её пальцы мелко дрожали, когда она чуть задрала край светлого топа, обнажая золотистую кожу плоского живота. Я встал у изголовья, намертво переплетая свои пальцы с её ледяной ладонью. Ливий достал из кейса сканер. Никаких гелей или старомодных датчиков. Только холодный синий луч направленного спектра, который ударил прямо по её коже. Над кроватью вспыхнул широкий голографический экран. По нему побежали зеленые строки кода, затем картинка начала фокусироваться, формируя объемное, детальное изображение внутренних органов. Тишина в спальне была такой плотной, что я слышал, как судорожно и часто колотится сердце Эвы. Ливий вперился в экран. Кожа на его скулах натянулась. — Поздравляю, Командор, — сухо, без единой эмоции произнес Пелла, не отрывая взгляда от голограммы. — Система не ошиблась. Девяносто девять и девять десятых процента сработали безупречно. Он провел пальцем по сенсору сканера, увеличивая масштаб. — Она беременна. Срок совсем небольшой, но деление клеток идет с пугающей скоростью. Это прямое влияние твоих модифицированных генов Эшелона. Плод развивается в два раза быстрее нормы. Эва судорожно выдохнула. Её пальцы в моей руке сжались с такой силой, что короткие ногти до боли впились мне в ладонь. Я почувствовал, как гравитация в комнате изменилась. Беременна. Мой мозг, привыкший просчитывать потери, планировать зачистки и управлять смертью, сейчас буксовал, пытаясь осознать этот простой, первобытный факт. Внутри этой хрупкой девчонки, которую я еще недавно вжимал в бетон, теперь росла новая жизнь. Моя кровь. Мое продолжение. Я посмотрел на неё. Из её воспаленных глаз покатились крупные, беззвучные слезы. Это был липкий, холодный страх перед неизвестностью, перед всемогущей Системой, но в то же время на её искусанных губах дрогнула слабая, почти неуловимая тень отчаянного счастья. Но Ливий вдруг замер. Его пальцы, только что летавшие по сенсорной панели сканера, остановились. Он прищурился, почти вплотную приблизившись к голографическому экрану. — Какого черта... — пробормотал он себе под нос. Хирург резко сменил настройки спектра. Экран мигнул, перестраивая изображение в более глубоком, детализированном разрешении. — Что там? — мой голос прозвучал как глухой рык. Мышцы спины мгновенно окаменели. Любое отклонение от нормы означало прямую угрозу для Эвы. — Говори четко, Ливий! Пелла медленно опустил сканер. Он повернул голову и посмотрел на меня совершенно ошарашенным, выбитым из колеи взглядом. Вся его хваленая медицинская выдержка трещала по швам. — Ховард... — он тяжело сглотнул. — Это не один плод. Я застыл. Эва перестала дышать. — Что ты несешь? — процедил я, подаваясь всем корпусом вперед. Ливий развернул экран так, чтобы мы могли видеть четкую, пульсирующую структуру в самом центре её матки. — Два плодных яйца, — голос хирурга звучал так, словно он сам отказывался верить в то, что видели его глаза. — Оплодотворены две яйцеклетки. Амен, у вас будет двойня. Слова повисли в мертвом, стерильном воздухе пентхауса. Двойня. Эва закрыла лицо свободной рукой. Её плечи сотрясались от надрывных рыданий. Это был колоссальный шок, смешанный с абсолютным, парализующим ужасом перед тем, что Эгида сделает с ней за такую биологическую аномалию. А я... я просто перестал быть Апексом. Великий, безжалостный Командор Высшего Эшелона умер в ту самую секунду. Я смотрел на этот синий голографический экран, на эти две крошечные, едва заметные точки жизни, и внутри меня словно взорвался термоядерный заряд. Это была не просто привязанность или одержимость женщиной. Это был слепой, животный отцовский инстинкт, который выжег всё остальное. Мои руки, привыкшие дробить чужие позвонки и нажимать на курок, теперь должны были защитить этот хрупкий, невозможный мир. Я медленно опустился на край матраса, жестко, собственнически притянул к себе плачущую Эву, намертво прижимая её голову к своей широкой груди. — Мы справимся, — мой голос вибрировал от тяжелой, темной силы. — Она останется здесь. Со мной. И они тоже. Никто к ней не прикоснется. Ливий с глухим стуком бросил сканер на стекло прикроватной тумбы. — Не останется, Амен, — тихо, как могильщик, произнес Пелла, и его интонация обдала меня ледяным, пробирающим до костей холодом. Его тон не предвещал ничего, кроме кромешного пиздеца. Хирург медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль, опустил руку в карман форменной куртки и вытащил черный крипто-носитель. Тот самый, ради которого он взламывал глубокие архивы ИИ-Матери, рискуя собственной головой. Пелла молча вставил флешку в порт био-сканера. Синее, теплое свечение голограммы, показывающее две крошечные пульсирующие точки внутри Эвы, резко погасло. Экран мигнул, и спальню залил тревожный, агрессивный багровый свет. Над кроватью повис текст правительственной директивы Высшего Эшелона с грифом абсолютной секретности. Я продолжал жестко прижимать Эву к своей груди, но мои глаза уже вчитывались в сухие, бюрократические строчки кода. — Система никогда не создавала этот протокол ради вас, Ховард, — заговорил Ливий. Его голос звучал монотонно, как у человека, зачитывающего смертный приговор. — Девяносто девять и девять десятых процента — это не про идеальные семьи. Это про идеальную генетику. Матери нужны новые, безупречные солдаты. Абсолютное оружие, лишенное слабостей. Он ткнул пальцем в подсвеченный красным абзац на голограмме. — Читай, Командор. Читай, что Эгида-Прайм делает с теми, кто выполнил свою биологическую функцию. Мой взгляд скользнул по строкам. Мой идеальный тактический процессор считывал каждое слово, и с каждой секундой кровь в венах превращалась в жидкий азот. «...По завершении гестационного периода и успешном извлечении генетического материала (объекты А-класса), биологический носитель из нижних секторов подлежит немедленной утилизации. Дальнейшее существование инкубатора признано нецелесообразным, так как формирование материнской привязанности несет прямую угрозу идеологическому воспитанию новых единиц Высшего Эшелона. Биоматериал направить в реакторный блок сектора D». Биологический носитель. Инкубатор. Биоматериал. Это они писали о ней. О девчонке, которая сейчас судорожно цеплялась за мою руку, пряча лицо на моей груди. Об Эве, которая плакала от того, что я просто ушел в казармы, и которая отдавала мне себя без остатка на холодном столе моего кабинета. Для ИИ-Матери она была просто куском мяса, временной тарой, которую хладнокровно пустят на удобрения, как только вырежут из неё моих детей. — Они не позволят ей воспитывать их, Амен, — Ливий жестоко, безжалостно добивал остатки моей старой картины мира. — Они заберут двойняшек прямо в операционной. А её убьют. Спишут как отработанный ресурс, чтобы она не мешала Системе лепить из твоих детей покорных машин для убийств. Таких же, каким всю жизнь был ты. Я перестал дышать. Вся моя жизнь, вся моя железобетонная вера в правильность Эгиды, в устав и приказы, рухнула в эту самую секунду, рассыпавшись ядовитым пеплом. Я убивал повстанцев, зачищал сектора, ломал кости тем, кто шел против Системы. Я был идеальным цепным псом. А мой хозяин всё это время планировал хладнокровно перерезать горло единственному живому человеку, которого я любил. Эва издала тихий, надломленный звук. Она не кричала. Не ругалась. Ужас, который затопил её, был слишком глубоким, слишком парализующим для истерики. Она прочитала текст директивы вместе со мной. Её ледяные пальцы вцепились в мое предплечье с такой отчаянной, мертвой хваткой, что ногти пробили плотную ткань водолазки, впиваясь в мою кожу. Её била крупная, непрекращающаяся дрожь. Она посмотрела на меня своими огромными, полными абсолютной обреченности зелеными глазами. В них стояли слезы, но они не падали. — Они убьют меня... — её голос был едва слышным шепотом, похожим на шелест сухой листвы. — Убьют... и заберут их. Амен... Она задыхалась от этого первобытного, животного страха. Страха матери, у которой собираются вырвать детей и бросить её саму в реактор. Я смотрел в её расширенные зрачки, и тот Апекс-Командор, которого знал Ливий, которого знала вся Эгида-Прайм, окончательно сдох. Никакого крика. Никакой слепой ярости или вспышек гнева, которыми я крушил тренировочных дроидов. То, что поднялось со дна моей души сейчас, было страшнее. Это была чистая, кристально ясная, смертоносная пустота. Абсолютный, не знающий пощады фокус на одной-единственной цели. Я медленно, бережно отцепил её леденеющие пальцы от своего предплечья. Обхватил её лицо своими огромными ладонями, жестко фиксируя её взгляд на себе. Большие пальцы мягко, контрастируя с тем льдом, который сковал мои внутренности, стерли влагу с её скул. — Пусть только попробуют, — мой голос прозвучал так тихо, что Ливию пришлось сделать шаг вперед, чтобы расслышать. Но в этой тишине таился приговор. Я не отрывал взгляда от её зеленых глаз. — Слушай меня, Эва. Внимательно слушай, — я говорил ровно, но каждое слово падало в пространство комнаты как монолитная плита. — Я скорее выжгу эту ебаную Эгиду до самого основания. Я сброшу защитный купол. Я перебью весь Высший Эшелон голыми руками, перережу глотку каждому генералу и залью их кровью все Нижние кольца, прежде чем позволю хоть одной твари из Системы коснуться тебя. Или наших детей. Я отпустил её лицо и медленно поднялся на ноги, поворачиваясь к Ливию. Пелла невольно отступил на полшага назад. Он был врачом, он видел смерть тысячи раз, но сейчас он смотрел на меня и понимал: перед ним стоит не солдат. Перед ним стоит палач целой империи. — Я уничтожу ИИ-Матерь, — произнес я, глядя на багровую голограмму. — Они хотели получить идеальное оружие? Они его получат. Прямо в свою электронную глотку.