Я тебя ненавижу… или нет?

Машина мягко покачивала, и Хёнджин вдруг провалился в воспоминание. Ему было тогда лет двенадцать. Отец впервые взял его на большой приём — скучный, взрослый, с бесконечными разговорами о ценах на золото. Хёнджин сбежал в дальний угол зала, где стояли пальмы в кадках и можно было спрятаться. Там уже кто-то был. Мальчик примерно его возраста, со светлыми волосами и веснушками на носу. Он сидел на подоконнике и болтал ногами, глядя в окно. — Тут скучно, да? — спросил Хёнджин, сам не зная зачем. Мальчик обернулся. У него были удивительные глаза — тёплые, карие, с искорками. — Ужасно, — сказал он и улыбнулся. Не так, как улыбаются взрослые на публике. По-настоящему. — Сбежим? Хёнджин улыбнулся в ответ. Впервые за весь вечер. Но сбежать не успели. К ним подошёл мужчина — старший Ли, как потом узнал Хёнджин — и увёл мальчика, бросив на Хёнджина холодный, оценивающий взгляд. На следующий день отец объявил: «Семья Ли — наши враги. Запомни это. Никаких улыбок, никаких разговоров». Хёнджин запомнил. Но ту улыбку — ту, настоящую — забыть не мог. **** Хёнджин потряс головой, отгоняя воспоминание. Глупости. Тогда они были детьми. Теперь всё по-другому. Теперь между ними — годы вражды, публичные унижения, кофе в рубашку. Машина остановилась у его дома. Хёнджин вышел, даже не попрощавшись с водителем. Дома он смотрел на своё отражение в зеркале при входе и думал: почему сегодня, после всего, он вспомнил именно это? Ответа не было. **** Феликс тоже был уже дома. Он скинул пиджак, зашёл в ванную и долго смотрел на себя в зеркало. Под глазами залегли тени, улыбка исчезла, оставив только усталость. Он вспомнил тот же день. Странно, но сегодня, после конференции, после этого дурацкого кофе, память вытащила именно его. Мальчика за пальмой, который спросил: «Тут скучно, да?» Он тогда чуть не согласился сбежать. Чуть не поверил, что можно просто быть детьми, а не наследниками враждующих кланов. — Идиот, — сказал Феликс своему отражению. — Расслабься. Это была случайность. Просто день дерьмовый. Он лёг в кровать, даже не раздевшись, и уставился в потолок. Веки тяжелели. Последняя мысль перед сном: «Хван. Чтоб ты провалился». Хёнджин закрыл глаза. Феликс закрыл глаза. Тьма. А потом — свет. Хёнджин открыл глаза и понял: это не его комната. Он сел рывком, сердце колотилось где-то в горле. Вокруг — пустая, залитая мягким светом комната. Деревянный пол, большое окно, два стула. И в углу — человек. — Какого чёрта? Феликс обернулся. На нём была та же футболка, что и под пиджаком на конференции, только теперь помятая, будто он в ней спал. — Не смотри на меня, — огрызнулся Феликс. — Я сам не знаю, где мы. Хёнджин вскочил, подбежал к двери. Дёрнул ручку — заперто. Ударил по ней кулаком — никакой реакции. Но боль от удара — настоящая. Резкая, жгучая. Он отдёрнул руку, потряс ею. — Что за... — Больно? — голос Феликса прозвучал напряжённо. — Да. Феликс медленно подошёл к стене, провёл по ней ладонью. — Холодная, — сказал он растерянно. — Стена холодная. Во сне же... во сне не должно быть... — Температуры, — закончил Хёнджин. — И боли тоже не должно быть. Они переглянулись. В воздухе повисло тяжёлое, липкое осознание: это не просто сон. — Это ты меня сюда затащил? — выпалил Хёнджин, сжимая кулаки. Ушибленный костяшка пульсировала болью. — Я? — Феликс дёрнулся, будто от пощёчины. — С чего бы мне тебя куда-то тащить? Я вообще-то спал! — Значит, это какой-то твой фокус, — Хёнджин не отступал. — Гипноз, технологии ваши дурацкие... — Ой, заткнись, — Феликс закатил глаза, но в голосе проскользнула дрожь. — Если бы я умел затягивать людей в свои сны, поверь, я бы выбрал кого-то посимпатичнее. И место — поприятнее. Хёнджин хотел ответить, но вдруг понял, что в этой комнате невозможно кричать. Глохнет голос. Оседает где-то в груди. — Что за чертовщина... — прошептал он. Феликс подошёл к окну, дёрнул раму — не открывается. За стеклом — только белый свет, ничего больше. — Мы в ловушке, — сказал он тихо. — И я не знаю, как отсюда выбраться. — Значит, надо ждать, — Хёнджин заставил себя выдохнуть. — Пока не проснёмся. — А если не проснёмся? Хёнджин не ответил. Он обвёл взглядом комнату, ища хоть какую-то зацепку. Но комната была пуста. Только стол, два стула и белый свет за окном. Феликс вдруг резко развернулся и ударил кулаком по стене. Раз. Другой. Больше. — Прекрати, — Хёнджин шагнул к нему и схватил за запястье, останавливая замах. И в этот момент оба замерли. Тепло. Хёнджин чувствовал тепло его кожи под своими пальцами. Пульс. Феликс дёрнулся, но не вырвал руку — смотрел на их соприкосновение круглыми от ужаса глазами. — Ты... — выдохнул Феликс. — Я чувствую... — Твой пульс, — Хёнджин разжал пальцы, будто обжёгся. — Я чувствую твой пульс. Это... невозможно. Феликс отшатнулся, прижимая запястье к груди, будто защищаясь. — Во сне не чувствуют, — прошептал он. — Во сне нет температуры, нет боли, нет пульса... — Значит, это не сон, — голос Хёнджина прозвучал глухо. — Тогда что это, чёрт возьми?! Феликс почти кричал. В его глазах плескалась паника. — Я не знаю, — признался Хёнджин. Впервые за долгое время он действительно не знал ответа. Феликс стоял, тяжело дыша, и смотрел на него. В его взгляде не было ненависти. Только страх. — Я боюсь, — выдохнул он вдруг, почти шёпотом. — Я, кажется, впервые в жизни по-настоящему боюсь. Хёнджин замер. Он никогда не видел Феликса таким. Без маски. Без защиты. Без этой дурацкой улыбки. — Я тоже, — признался он тихо. Они смотрели друг на друга. Два врага. Два человека. Двое в одной ловушке. — Что будем делать? — спросил Феликс. Голос его дрожал, но в нём уже не было истерики. Хёнджин перевёл взгляд на дверь, потом снова на него. — Ждать. Другого выхода нет. — А если мы здесь надолго? — Тогда, Ли... — Хёнджин помедлил. — Тогда нам придётся научиться сосуществовать. Хотя бы на время. Феликс хмыкнул, но возражать не стал. Он просто опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Хёнджин остался стоять у окна, глядя в белый свет. На запястье до сих пор горело место прикосновения — там, где он чувствовал пульс врага. Время в этой комнате, кажется, остановилось. **** Феликс открыл глаза за минуту до будильника. Так бывало, когда организм был на пределе — просыпался сам, будто экономя последние крохи сил. Он полежал неподвижно, глядя в потолок. Воспоминания о сне накатывали волнами, липкие, навязчивые. Комната. Тишина. Белый свет. И он. Феликс зажмурился, пытаясь стряхнуть это видение. Не помогло. — Забудь, — прошептал он. — Это неважно. Просто мозг перегрелся. Он встал, на автомате прошёл в ванную. Открыл кран, плеснул ледяной водой в лицо. Посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел не он — а тот, испуганный, из сна, который кричал: «Я боюсь!» Феликс сжал край раковины так, что побелели костяшки. — Ты не боялся, — сказал он своему отражению. — Ты просто устал. Это была слабость. И её не видел никто. Понял? Отражение молчало. Телефон завибрировал — расписание на день, десяток сообщений от ассистента. Реальность врывалась в спальню, требуя внимания. Феликс выдохнул. Надел маску. Но под ней, глубоко внутри, всё ещё горело то самое запястье.