Я тебя ненавижу… или нет?

Хёнджин проснулся с чётким ощущением: злость. Не та, вязкая, привычная, с которой он жил годами. Другая — острая, колючая, направленная внутрь. На себя. Он сел в кровати, провёл рукой по лицу. В голове прокручивались обрывки сна. Феликс, стоящий слишком близко. Его глаза — злые, испуганные. И собственный голос, который произнёс эту дурацкую фразу: «А если это наше?» Хёнджин сжал челюсть до скрежета зубов. Какого чёрта он это сказал? Зачем? Чтобы что? Успокоить его? Признать, что между ними вообще может быть что-то общее, кроме ненависти? — Идиот, — прошептал он в пустоту спальни. Он встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, равнодушный к тому, что у него внутри творится ад. Теперь Ли знает. Знает, что Хёнджин тоже сомневается. Тоже не понимает. Тоже... чувствует что-то, чему нет названия. Хван выдохнул, ударив ладонью по подоконнику. Боль отрезвила. Нет. Так нельзя. Нельзя позволять врагу видеть слабость. Нельзя давать ему это преимущество. Надо показать, что этот сон — ничего не значит. Что Хван Хенджин не тот, кого можно разжалобить парой фраз. Он посмотрел на телефон. На экране — напоминание о сегодняшнем интервью для делового журнала. Обычная рутина. И вдруг вспомнил. «В детстве, когда шёл дождь, отец запирал меня в комнате. Я ненавидел этот звук». Слова Феликса. Из того же сна. Только их Ли сказал добровольно, не думая, что это услышит враг. Хёнджин усмехнулся. Холодно. Жестоко. — Ты думаешь, мы связаны, Ли? — прошептал он. — Посмотрим, как ты запоешь, когда поймёшь, что эта связь — дорога с двусторонним движением. **** Интервью проходило в нейтральном пространстве — светлая студия, мягкий свет, журналистка с блокнотом. Хёнджин сидел в кресле, идеально выглаженный, спокойный, с лёгкой улыбкой на лице. — И последний вопрос, — журналистка улыбнулась. — Как вы относитесь к конкурентам, которые делают ставку на яркость и эмоции? Вот, например, Lumière Lee? Хёнджин выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно. — Яркость — это хорошо, — сказал он задумчиво, будто размышляя вслух. — Эмоции — замечательно. Но иногда за яркой упаковкой скрывается... пустота. Знаете, есть люди, которые боятся дождя. Потому что под ним смывается вся краска. А без краски — ничего не остаётся. Просто... пустота. Он улыбнулся в камеру. — Но это так, философия. Не берите в голову. Журналистка закивала, записывая. Она не поняла. Никто не поймёт. Кроме одного человека. **** Феликс увидел это интервью вечером. Листал новости за ужином — и вдруг замер. «Люди, которые боятся дождя». Вилка выпала из рук. — Тварь, — выдохнул он. В ушах застучало. Тот самый ритм. Тот самый дождь. Тот самый сон, где он, идиот, рассказал про своё детство. — Ты думаешь, я не отвечу? — прошептал Феликс, глядя на экран, где Хёнджин всё ещё улыбался своей холодной улыбкой. — Думаешь, ты один такой умный? За окном снова моросил дождь. Феликс сжал кулак. Запястье горело. После ужина отец что-то хотел сказать, но увидев настроение сына, промолчал. Феликс же направился в свою комнату. И опять этот сон. Феликс открыл глаза и сразу понял — снова здесь. Комната. Белый свет. Тишина. И Хван, который уже стоял у окна, будто и не уходил отсюда никогда. — Ты, — выдохнул Феликс. — Я, — не оборачиваясь, ответил Хёнджин. Феликс подошёл ближе. Внутри всё кипело. Весь день он сдерживался, улыбался нужным людям, отвечал на дурацкие вопросы, делал вид, что ничего не случилось. А теперь — теперь можно. — Ты охренел? — голос Феликса звенел. Хёнджин наконец повернулся. Спокойный. Собранный. Бесячий. — О чём ты? — Не строй из себя идиота! — Феликс шагнул вперёд. — Дождь, Хван. Ты сказал про дождь в интервью. При всех. — И? — И ты знаешь, что это значит! Ты специально! Хёнджин усмехнулся. Холодно, как он умел. — Я просто размышлял вслух о философии брендов. Если ты увидел в этом намёк на себя — это твои проблемы. — Мои проблемы? — Феликс рассмеялся — нервно, зло. — Ты в моей голове, Хван. Каждую ночь. Ты знаешь обо мне то, чего никто не знает. И ты используешь это при первой возможности. И говоришь, что это мои проблемы? Хёнджин молчал. — Знаешь, что самое поганое? — Феликс подошёл ещё ближе. — Я думал... после лифта... я думал, может... Он не договорил. — Может — что? — тихо спросил Хёнджин. — Неважно. — Скажи. — Я сказал — неважно! Тишина. Густая, тяжёлая, как смола. — Ты первый начал, — вдруг сказал Хёнджин. — Ты первый во сне сказал про дождь. Ты первый показал слабость. Я просто... — Просто что? Воспользовался? Как хороший враг? — Да. Феликс смотрел на него. В глазах — злость, усталость и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. — Значит, вот как это будет, — сказал он тихо. — Мы будем использовать друг друга. Каждую ночь — видеться. Каждый день — убивать. — Похоже на то. — Тогда знай, Хван. Я тоже умею играть. И у меня тоже есть чем ответить. Хёнджин не дрогнул. — Я знаю. — Откуда? — Потому что ты тоже всё обо мне знаешь. Из снов. Феликс замер. — Рисунки, — выдохнул он. — Твои рисунки. — Да. Они смотрели друг на друга. Два человека, вооружённые самым страшным оружием — знанием о слабостях друг друга. — Мы можем уничтожить друг друга, — сказал Феликс. — Можем. — И что? Хёнджин пожал плечами. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Посмотрим, кто первый моргнёт. Комната начала расплываться. Сон отпускал. — Я не моргну, Хван, — услышал Хёнджин голос Феликса, уже издалека. — Запомни это.