Я тебя ненавижу… или нет?

Хёнджин вошёл в кабинет отца, и воздух там был такой, будто кто-то умер. Отец сидел за столом, перед ним на экране компьютера были те же фотографии. Его рисунки. — Закрой дверь, — сказал отец. Хёнджин закрыл. Встал напротив. Руки дрожали, но он сжимал их в кулаки, чтобы отец не видел. — Ты рисуешь, — сказал отец. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Сколько? — С детства. — Я не знал. — Я не говорил. Отец смотрел на него. В его глазах было что-то, чего Хёнджин никогда не видел. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое. Растерянность? — Я думал, ты бросил. В школе говорили, что ты ходил на кружки. Я думал, это просто... — он не договорил. — Просто что? Детство? — Хёнджин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я не бросал. Я просто прятал. — От меня? — От всех. Отец откинулся на спинку кресла. Провёл рукой по лицу. — Я не знал, — повторил он. — Я думал, ты полностью в деле. Я думал, ты... — он посмотрел на экран, где были рисунки, — ...я думал, ты такой же, как я. — Я не такой, как вы, — сказал Хёнджин. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Я никогда не был таким, как вы. Тишина. Тяжёлая, давящая. — Теперь это в интернете, — сказал отец. — Все видят. Конкуренты, партнёры, инвесторы. Это удар по репутации. — Репутации? — Хёнджин почувствовал, как внутри закипает. — Ты говоришь о репутации? Меня унизили. Моё личное... — голос сорвался, — ...меня раздели при всех. А ты говоришь о репутации? Отец посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то. — Я понимаю. — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Не понимаешь. Ты никогда не понимал. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Отец остался сидеть, глядя на экран, где на одной из фотографий была комната, залитая белым светом, и две фигуры у окна. **** Хёнджин вышел из офиса, сел в машину и просто сидел, глядя в одну точку. Внутри всё кипело. Унижение, злость, боль — всё смешалось в один комок, который душил. Он взял телефон. Нашёл номер Феликса. Нажал вызов. — Алло, — голос Феликса звучал глухо. — Ты, — выдохнул Хёнджин. — Ты. Как ты мог? — Хван... — Как ты мог?! — закричал Хёнджин. — Это было моё! Моё личное! Ты украл это! Ты выставил на всеобщее обозрение! Ты... Голос сорвался. Он не мог говорить. — Хван, — Феликс говорил тихо. — Я... — Что ты? Что?! — Хёнджин сжимал телефон так, что пальцы побелели. — Ты хотел уничтожить меня? Ты хотел сделать больно? Ты добился своего! — Хван, послушай... — Не смей меня успокаивать! — заорал Хёнджин. — Ты даже не представляешь, что ты сделал! Ты открыл ящик, который я прятал всю жизнь! Ты... — голос дрогнул, — ...ты показал всем то, что было только моим. — Я знаю. — Знаешь? — Хёнджин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — Ты знаешь, что мой отец не знал? Что он сейчас впервые увидел мои рисунки? В интернете. От тебя. Тишина. Феликс молчал. — Ты убил меня, Ли, — тихо сказал Хёнджин. — Ты убил ту часть меня, которая была настоящей. Он сбросил звонок. **** Феликс сидел в темноте, сжимая телефон, в котором затих голос Хёнджина. Он слышал каждое слово. И каждое слово било наотмашь. «Мой отец не знал». Феликс думал, что отец Хёнджина хотя бы догадывается. Думал, что это просто секрет от публики. Но отец не знал. Хёнджин прятал рисунки от всех. От всех. «Ты убил меня». Феликс закрыл лицо руками. — Что я наделал, — прошептал он. — Что я наделал. Он вспомнил тот сон. Хёнджина, который смотрит на свои руки и боится, что разучился рисовать. Хёнджина, который говорит: «Когда рисую — знаю, кто я». Теперь этот Хёнджин ненавидит его. По-настоящему. Не по игре. Не по правилам войны. По-настоящему. Феликс сжал кулаки. Внутри поднималась злость. Не на Хёнджина. На себя. — Идиот, — прошептал он. — Какой же я идиот. **** Хёнджин не выходил из комнаты. Он не отвечал на звонки, не смотрел новости, не открывал дверь, когда ему приносили еду. Он сидел на кровати, глядя в стену, и чувствовал, как внутри всё болит. Каждое сообщение в интернете, каждый комментарий, каждая насмешка — всё это жгло, даже если он не читал. Он знал, что они есть. Значит, они жгли. Дверь открылась без стука. Отец вошёл, сел на край кровати. Хёнджин не повернулся. — Я не знал, — сказал отец. Хёнджин молчал. — Я не знал, что ты рисуешь. Не знал, что ты... — он замолчал, подбирая слова. — Я думал, ты бросил. В школе говорили про кружки, но потом ты сам перестал. Я думал, это было... просто детство. — Я не переставал, — голос Хёнджина был глухим, чужим. — Я просто прятал. Отец помолчал. Долго. — Я видел их, — сказал он. — Рисунки. В интернете. Хёнджин дёрнулся, будто от удара. — Не надо. — Они... — отец запнулся. — Они красивые. Талантливые. Я не знал, что ты... что ты умеешь так. Хёнджин закрыл глаза. Слова отца были неожиданными. Слишком. Он не знал, как на них реагировать. — Теперь все знают, — сказал он. — Все. Мои рисунки. Мои... — голос дрогнул, — ...мою душу. Выставили на всеобщее обозрение. — Понимаю. — Ты меня не понимаешь, — Хёнджин открыл глаза, посмотрел в потолок. — Это было моё. Только моё. Когда я рисовал... я был собой. Настоящим. А теперь... теперь все видят. Смеются. Обсуждают. Осуждают. — Кто смеётся? — голос отца стал твёрже. — Все. В интернете. В новостях. Журналисты, комментаторы, просто люди. Они не понимают. Они думают, что это... что это смешно. Наследник рисует. Папочка не разрешал. Бедный мальчик. Он усмехнулся, криво, горько. — Они не знают, что это единственное, что держало меня на плаву. Что без этого... меня бы не было. Тишина. Отец смотрел на сына, и в его глазах было что-то, чего Хёнджин никогда не видел. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое. Боль. Понимание. В этот момент дверь снова открылась. В комнату вошла мама. Хёнджин поднял голову. Она должна была быть в командировке ещё три дня, так как прошлый рейс отменили. Но она была здесь. В домашнем платье, без макияжа, с растрёпанными волосами — она примчалась, как только узнала. — Мама... — голос Хёнджина дрогнул. Она ничего не сказала. Просто подошла, села рядом, обняла. Крепко. Так, как обнимала, когда он был маленьким и упал с велосипеда. Так, как обнимала, когда он в первый раз проиграл на школьном конкурсе. Так, как обнимала всегда, когда было больно. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я здесь, мой мальчик. Хёнджин не плакал. Он давно разучился плакать. Но сейчас, в её объятиях, он чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Как боль, которая душила, начинает понемногу отпускать. — Я не знала, — прошептала мама. — Я не знала, что ты рисуешь. Почему ты не сказал? — Боялся, — ответил Хёнджин, и голос его был чужим, детским почти. — Боялся, что вы... что вы будете смеяться. Или запретите. Или... — Дурак, — мама погладила его по голове. — Какой же ты дурак. Мы бы никогда... Она замолчала, посмотрела на мужа. Отец стоял у окна, смотрел на них. В его глазах было что-то, что Хёнджин видел впервые. Раскаяние. — Я тоже не знал, — сказал отец. — И это моя вина. — Твоя, — тихо сказала мама. — И моя тоже. Хёнджин сидел между ними, чувствуя тепло маминых рук и тяжёлый взгляд отца. Впервые за долгое время он чувствовал, что не один. — Ты остаёшься дома, — сказал отец. — Сколько нужно. Я уже распорядился. Встречи отменены, интервью отклонены, журналистам приказано не приближаться. — А компания? — спросил Хёнджин. — Компания переживёт, — ответил отец. — А ты... ты должен переждать. Пока всё уляжется. — Мы будем рядом, — добавила мама, сжимая его руку. — Всё время. Сколько понадобится. Хёнджин посмотрел на них. На отца, который впервые смотрел на него не как на наследника, а как на сына. На маму, которая примчалась через полмира, чтобы обнять его. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо. Отец кивнул. Мама поцеловала его в голову. — Отдыхай, — сказала она. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём.