Я тебя ненавижу… или нет?

Феликс шёл по коридору к кабинету отца, и каждый шаг давался с трудом. В груди было пусто и тяжело одновременно. Он знал, что будет. Знал, что заслужил. Но от этого не легче. Он остановился перед дверью. Сжал кулаки, разжал. Провёл рукой по лицу, стирая всё лишнее. Спрятал дрожь. Спрятал страх. Спрятал всё. Открыл дверь. Отец сидел за столом. Не поднял головы, когда Феликс вошёл. Только сказал: — Закрой дверь. Феликс закрыл. Встал напротив стола. Руки дрожали, и он сунул их в карманы, чтобы отец не видел. Смотрел в пол. Ждал. Тишина тянулась бесконечно. Отец листал бумаги, делал вид, что Феликса нет. Каждая секунда была как удар. Феликс чувствовал, как внутри всё сжимается, как сердце колотится где-то в горле. Но он стоял ровно. Не дёргался. Ждал. — Ты что, совсем с ума сошёл? — наконец спросил отец, откладывая бумаги. Феликс поднял глаза. Взгляд отца был холодным, тяжёлым. — Нет, — ответил он. Голос звучал ровно. Слишком ровно. — Нет? — отец усмехнулся, но усмешка была злой. — Ты выложил личные вещи Хвана в открытый доступ. Ты украл его рисунки. Ты... — он запнулся, сжал челюсть, — ...ты хоть понимаешь, что ты наделал? — Понимаю. - разбито отвечал Феликс. — Понимаешь? — отец привстал, опираясь руками о стол. — Ты уничтожил нашу репутацию. Ты дал им повод подать на нас в суд. Ты... — Я знаю, — перебил Феликс. Отец замолчал. Посмотрел на него долгим взглядом. — Что ты знаешь? — спросил он тихо, опасно. — Что это удар по компании, — Феликс говорил ровно, хотя внутри всё дрожало. — Что инвесторы начнут отворачиваться. Что партнёры пересмотрят контракты. Что новости будут мусолить это неделями. — Месяцами, — поправил отец. — Месяцами, Феликс. Это не просто скандал. Это катастрофа. — Я знаю. - кивнул Ликс, опуская голову всё больше. — Ты знаешь? — отец усмехнулся, сел обратно. — Ты вообще хоть раз подумал, прежде чем что-то сделать? Хоть раз включил голову? Феликс молчал. Смотрел в пол. — Я тебя спрашиваю, — голос отца стал жёстче. — Думал, — сказал Феликс. — И что ты думал? Феликс сжал кулаки в карманах. В голове было пусто. Только голос Хёнджина: «Ты убил меня». Но отцу этого не скажешь. Отцу всё равно. Отцу важна компания. — Я думал, что это ослабит их, — сказал он. — Что они будут заняты скандалом и перестанут атаковать наши контракты. — Ослабит? — отец покачал головой. — Ты их не ослабил. Ты их разозлил. Теперь они будут атаковать с удвоенной силой. А мы... мы теперь в положении обороняющихся. Потому что ты решил поиграть в грязные игры. Феликс молчал. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным. Он не мог показать, что происходит. Не здесь. Не отцу. — Я надеялся, — сказал отец, и в его голосе появилась усталость, — что ты умнее. Что ты понимаешь, где границы. Что ты не переступишь черту. Но ты... — он замолчал, провёл рукой по лицу, — ...ты переступил. И теперь мы расхлёбываем. — Я всё исправлю, — сказал Феликс. — Исправишь? — отец посмотрел на него. — Как? Как ты собираешься это исправлять? Феликс не ответил. Он не знал как. Он вообще ничего не знал. Только одно: он сделал больно Хёнджину. Сделал так больно, что тот сказал: «Ты убил меня». И это было страшнее любых репутационных потерь. Но отцу этого не скажешь. — Я найду способ, — сказал он. Отец смотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл к столу, где стояла высокая стопка бумаг. Феликс перевёл взгляд на неё. Внутри всё сжалось. — Вся информация по компании Хванов, — сказал отец. — Контракты, лицензии, поставщики, партнёры. Всё, что мы смогли собрать за последние годы. Феликс смотрел на стопку. В ней были сотни, может быть, тысячи страниц. Бумаги лежали неровно, некоторые папки были толщиной с книгу. Он попытался прикинуть, сколько времени уйдёт только на то, чтобы просто пролистать это всё. — Ты перероешь всё, — продолжал отец. — Найдёшь слабое место. Любое. Чтобы мы могли ударить. Чтобы они забыли про этот скандал и занялись своими проблемами. Феликс смотрел на стопку. Тысячи страниц. Мелкий шрифт. Таблицы, цифры, юридические формулировки. На каждую страницу уйдёт минимум несколько минут, если быстро. На всю стопку — недели. Месяцы. — Сколько времени? — спросил он. Голос был ровным, но внутри всё похолодело. — Неделя. Феликс замер. Неделя. Он посмотрел на стопку, потом на отца. Открыл рот, чтобы сказать, что это невозможно. Что здесь тысячи страниц. Что даже если не спать, даже если не есть, даже если... Он посмотрел на отца. Взгляд отца был холодным, непроницаемым. Он не шутил. Он ждал. — Это невозможно, — сказал Феликс. Голос чуть дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Здесь слишком много. За неделю я физически не успею. — Успеешь, — отец смотрел на него. — Ты хотел войны — ты её получил. Теперь работай. Неделя, Феликс. Через семь дней я жду результат. Феликс хотел возразить. Слова вертелись на языке: «Это нереально», «никто не сможет», «вы сами знаете, что это слишком». Но он посмотрел в глаза отцу и понял: всё бесполезно. Отцу всё равно. Отцу нужен результат. А он... Он сам виноват. — Я справлюсь, — сказал он. Голос был чужим, безжизненным. — Справляйся, — отец кивнул и вернулся за стол, взял бумаги, давая понять, что разговор окончен. Феликс постоял секунду. Хотел сказать что-то ещё. Не знал что. Развернулся и вышел. **** В коридоре он прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Дрожь, которую он сдерживал, накрыла с головой. Руки тряслись, дыхание сбилось. Он сжал кулаки, заставил себя выдохнуть. Потом ещё раз. Ещё. Открыл глаза. Пошёл к себе. **** Комната встретила его тишиной. На столе, куда слуги уже принесли, стояла та самая стопка. Тысячи страниц. Семь дней. Феликс закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. Стоял так несколько секунд. Потом медленно подошёл к столу, сел. Он посмотрел на стопку. Провёл рукой по верхней папке, чувствуя под пальцами шершавую бумагу. Взял первую папку, открыл. Цифры. Таблицы. Мелкий шрифт. Он пролистал несколько страниц. Потом заглянул в следующую папку. Та же плотность. Тот же объём. Он прикинул. Если читать по десять страниц в час — а он не сможет быстрее, потому что нужно вникать, анализировать, искать слабые места — на одну папку уйдёт несколько дней. А здесь... здесь больше десяти папок. Неделя. Семь дней. Это невозможно. Он закрыл глаза. Сжал папку так, что края впились в ладони. — Как? — прошептал он. — Как я это сделаю? Ответа не было. Он открыл глаза. Перед ним были не цифры. Перед ним были рисунки. Комната. Белый свет. Две фигуры у окна. Он узнал себя. Хёнджин рисовал его. В своих снах. В своих самых личных, самых сокровенных снах. А он взял и выложил это на всеобщее обозрение. Как трофей. Как оружие. — Тварь, — прошептал Феликс. — Я просто тварь. Он закрыл глаза. В ушах зазвучал голос Хёнджина из того звонка. Не крик. Не злость. Тихий, сломленный голос: «Ты убил меня». — Я не хотел, — прошептал Феликс. — Я не хотел этого. Слова повисли в пустой комнате. Никто их не услышал. Он открыл глаза. Смотрел на страницу, но не видел цифр. Видел лицо Хёнджина в том сне. Пустые глаза. Спину, когда тот отвернулся к окну. «Не подходи». Феликс почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул. Не помогло. Ком стал больше. Глаза защипало. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт. Он закрыл лицо руками. Плечи дрогнули. Слёзы, не текшие годами, потекли сами — он не мог их остановить. Не хотел. — Идиот, — шептал он, задыхаясь. — Какой же я идиот. Зачем я это сделал? Зачем? Он ударил кулаком по столу. Боль пронзила руку, но он не обратил внимания. Ударил ещё раз. Ещё. — Ты убил его, — прошептал он. — Ты убил ту часть, которая была настоящей. Ты... Голос сорвался. Он уронил голову на руки, сжимая волосы, и слёзы текли сквозь пальцы. Он не плакал из-за компании. Не из-за отца. Не из-за наказания. Он плакал из-за Хёнджина. Из-за того, что сделал ему больно. Из-за того, что уничтожил то, что было для того самым дорогим. Из-за того, что теперь Хёнджин смотрит на него пустыми глазами и говорит: «Ты убил меня». А ещё из-за того, что отец дал ему неделю. Неделю на то, чтобы найти слабое место. Чтобы ударить ещё раз. Чтобы сделать ещё больнее. И он не мог отказаться. Не мог сказать «нет». Потому что это война. Потому что он сам её начал. Потому что он — Ли. — Прости, — шептал он. — Прости меня. Я не хотел. Я не хотел. Он не знал, сколько просидел так. Минуту? Час? Время перестало существовать. Потом он вытер лицо рукавом. Сделал глубокий вдох. Ещё один. Открыл папку. Посмотрел на страницу. Цифры. Таблицы. Он читал, но слова не складывались. Перед глазами всё ещё стоял Хёнджин. Его голос. Его лицо. — Хван, — прошептал Феликс. — Что я наделал. Он закрыл глаза, тряхнул головой, прогоняя видение. Открыл. Начал читать снова. Цифры. Таблицы. Даты. Имена. Страница за страницей. Он работал, потому что если остановится — рухнет. А рухнуть нельзя. Не сейчас. Не после того, что он сделал. За окном темнело. Феликс сидел за столом, склонившись над бумагами. Спина болела, глаза слезились, голова гудела. Руки всё ещё дрожали. Он читал, но в голове звучал голос Хёнджина: «Ты убил меня». Феликс сжал зубы. Слёзы снова потекли по лицу. Он не вытирал. Просто читал сквозь них. — Я всё исправлю, — прошептал он в пустоту. — Я найду способ. Я... — голос сорвался. Он замолчал. Вытер лицо. Перевернул страницу. Начал читать снова. Цифры. Таблицы. Цифры. Таблицы. А перед глазами всё равно был Хёнджин. И голос: «Ты убил меня». И стопка бумаг, которую невозможно разобрать за неделю. И семь дней, которые уже начали свой отсчёт. **** Он не заметил, как наступило утро. Свет пробился сквозь шторы, разрезая комнату на полосы. Феликс сидел за столом в той же позе, что и вечером. Спина затекла, глаза жгло, голова гудела. На столе — горка прочитанных страниц. Маленькая горка. Слишком маленькая. Он посмотрел на часы. Семь утра. Он работал всю ночь. И даже не заметил. Феликс провёл рукой по лицу. Пальцы были холодными, лицо — горячим. Во рту пересохло, в животе — пустота. Он не помнил, когда ел в последний раз. Вчера? Позавчера? Не важно. Важно было читать. Искать. Находить. Он взял следующую папку. Открыл. Цифры. Таблицы. Мелкий шрифт. Он читал, но перед глазами плыло. Буквы сливались, цифры прыгали. Он потёр глаза, заставил себя сосредоточиться. Страница за страницей. Строка за строкой. В комнату постучали. Он не ответил. Дверь открылась, вошла горничная с подносом. — Господин Ли, завтрак... — Унеси, — голос был хриплым, чужим. — Но вы должны... — Я сказал — унеси. Горничная удивилась, потом поставила поднос на тумбочку и вышла. Феликс даже не посмотрел в ту сторону. Он смотрел на бумаги. Цифры. Таблицы. Цифры. Таблицы. В какой-то момент он понял, что читает одну и ту же страницу уже в третий раз. Не запоминает. Не понимает. Просто смотрит на буквы. Он закрыл глаза. В темноте перед ним снова появились рисунки. Комната. Две фигуры. Он. Хёнджин рисовал его. — Хван, — прошептал он. — Что же я наделал. Слёзы потекли сами. Он не вытирал. Не пытался остановить. Сидел, уронив голову на руки, и чувствовал, как они капают на бумаги, расплываясь серыми пятнами. Потом он вытер лицо рукавом. Открыл глаза. Перевернул страницу. Начал читать снова.