Я тебя ненавижу… или нет?

К вечеру его начало тошнить. Не от голода — он уже перестал чувствовать голод. Не от усталости — он перестал чувствовать и её. Его тошнило от себя. От того, что он сделал. От того, что он — это он. Он сидел над бумагами, читал одну страницу за другой, и в голове крутилось одно и то же: «Ты убил его. Ты убил его. Ты убил его». Слова бились о череп, не давая сосредоточиться. Он сжимал виски, пытаясь остановить этот бесконечный поток. Не помогало. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись. Голос в голове не слушался. Он встал, шатаясь, подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. Город внизу жил своей жизнью. Люди шли по улицам, смеялись, спешили по своим делам. Им не было дела до того, что он сделал. До того, что он уничтожил. Феликс закрыл глаза. Перед ними снова стоял Хёнджин. С пустыми глазами. С голосом, который сказал: «Ты убил меня». — Я не хотел, — прошептал он. — Я не хотел. Слёзы снова потекли по лицу. Он не вытирал. Стоял у окна, глядя на город сквозь пелену, и чувствовал, как внутри всё разрывается. Потом он вернулся к столу. Сел. Взял следующую страницу. Начал читать. Цифры. Таблицы. Цифры. Таблицы. Он ненавидел эти цифры. Ненавидел эти таблицы. Ненавидел себя. Себя — больше всего. — Читай, — сказал он себе. — Читай, тварь. Ты заслужил. Он читал. Страница за страницей. И слёзы текли по лицу, капая на бумаги, расплываясь серыми пятнами. **** Он не спал. Вообще. Глаза не закрывались. Каждый раз, когда веки тяжелели, он впивался ногтями в ладони, заставляя себя открыть их снова. Боль отрезвляла. Ненадолго. Он боялся спать. Не потому, что снились кошмары. А потому, что если он заснёт — увидит Хёнджина. А увидеть Хёнджина сейчас... он не знал, что хуже: увидеть его пустые глаза или не увидеть вообще. А ещё отчёты — он не успеет. Даже если будет работать ночи напролет, Феликс это понимал. Поэтому он не спал. Второй день подходил к концу. Солнце снова село, комната погрузилась в темноту. Он не включал свет. Сидел в темноте, глядя на едва различимые строчки, и читал. Глаза болели так, что хотелось вырвать их. Голова раскалывалась. Внутри была пустота, которую ничем не заполнить. Он не ел, не пил, не спал. Только читал. И ненавидел. Ненавидел каждую страницу. Каждую цифру. Каждую таблицу. Ненавидел себя за то, что не может читать быстрее. За то, что не может найти то, что нужно отцу. За то, что сделал с Хёнджином. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль пронзила руки, но он не обратил внимания. Сжал сильнее. Ещё сильнее. — Ты заслужил, — прошептал он. — Ты всё заслужил. На ладонях выступила кровь. Он посмотрел на неё, на красные полосы, и почему-то подумал о рисунках Хёнджина. О том, как тот рисовал. Какими чистыми были его руки после рисования. А теперь эти руки... что с ними? Хёнджин сказал, что боится разучиться рисовать. А теперь? После того, как Феликс выложил его рисунки на всеобщее обозрение? Сможет ли он вообще взять карандаш? Феликс закрыл глаза. Слёзы снова потекли. — Что я наделал, — прошептал он. — Что я наделал. Он не знал, сколько просидел так. Минуту? Час? Время перестало существовать. Была только боль. И вина. И ненависть к себе. Потом он открыл глаза. Посмотрел на стопку бумаг. Она почти не уменьшилась. Он работал два дня — а стопка всё так же возвышалась над столом, насмехаясь над его усилиями. Он взял следующую страницу. Начал читать. Цифры. Таблицы. Слова вновь не складывались. Он читал одну строчку по десять раз, но она не запоминалась. — Читай, — сказал он себе. — Читай, идиот. Ты должен. Ты должен найти. Ты должен... Голос сорвался. Он уронил голову на руки. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с кровью на ладонях. Он не вытирал. Не мог. — Хван, — прошептал он. — Прости меня. Прости. Он не знал, услышит ли его кто-нибудь. Знал, что нет. Но всё равно шептал, снова и снова, сквозь слёзы и кровь, в пустоту своей комнаты. — Прости меня. Прости. Я не хотел. Я не хотел делать тебе больно. Я... Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в рыдания, которые он не мог сдержать. Он сидел так долго. Потом поднял голову. Вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым, серым от слёз, красным от крови. Посмотрел на бумаги. Взял следующую страницу. Цифры. Таблицы. Цифры. Таблицы. Он читал, и слёзы текли по лицу, капая на бумаги, расплываясь серыми пятнами. Он не вытирал. Не мог остановиться. Боялся, что если остановится — не сможет начать снова. А начать нужно было. Потому что он должен. Должен найти. Должен исправить. Должен... он не знал, что должен. Но знал, что не может остановиться. Если остановится — умрёт. Не физически. А то, что внутри. То, что уже умирало. Он читал. Страница за страницей. Строка за строкой. И ненавидел. Ненавидел себя. Ненавидел эти бумаги. Ненавидел то, что сделал. Ненавидел. **** В комнату заходили несколько раз. Горничная приносила еду — он не прикасался. Дворецкий звал к ужину — он не отвечал. В какой-то момент зашёл отец. Феликс даже не повернул головы. Сидел, глядя на бумаги, и не мог заставить себя поднять глаза. — Ты не ел, — сказал отец. — Не хочу. — Ты должен есть. — Я должен работать. Отец помолчал. — Ты не спал. — Нет времени. — Ты не сможешь работать, если не будешь спать. — Я справлюсь. Тишина. Феликс чувствовал взгляд отца на себе, но не мог посмотреть в ответ. Не мог. Если посмотрит — развалится. — Ты выглядишь как мертвец, — сказал отец. Феликс усмехнулся. Криво, горько. — Так и есть. Отец ничего не сказал. Повернулся и вышел. Феликс остался один. Смотрел на бумаги. Взял следующую страницу. Начал читать. Цифры. Таблицы. Цифры. Таблицы. И слёзы. Всегда слёзы.