Я тебя ненавижу… или нет?

Ликс не понял, когда это началось. Сначала просто голос. Тот самый, который звучал в голове последние дни. «Ты убил меня». Он привык к нему. Научился не обращать внимания. Потом голос изменился. Стал тише. Ближе. — Ты совсем себя убиваешь. Феликс поднял голову. В дверях стоял Хёнджин. Он был не таким, как в том сне. Не пустым. Он смотрел на Феликса, и в его глазах было что-то... беспокойство? Нет. Не может быть. Хёнджин не может на него так смотреть. Не после того, что он сделал. — Ты не здесь, — сказал Феликс. Голос был хриплым, чужим. Сердце пропустили удар. Феликс понял..., что... скучал? — А ты не спишь, — ответил Хёнджин. — Третьи сутки. — Откуда ты... — Я всё вижу. Феликс смотрел на него. Хёнджин стоял в дверях, и свет из коридора падал на него сзади, делая его фигуру почти нереальной. — Тебя нет, — сказал Феликс. — Ты не можешь быть здесь. — Могу, — Хёнджин шагнул в комнату. — Я всегда здесь. В твоей голове. Феликс закрыл глаза. Открыл. Хёнджин стоял перед ним. Ближе. Феликс видел каждую чёрточку его лица. Складку между бровями. Тени под глазами. Всё такое родное, такое знакомое. — Ты не ешь, — сказал Хёнджин, глядя на нетронутый поднос. — Не спишь. Не отдыхаешь. Ты себя убиваешь. — Я заслужил, — прошептал Феликс. — Заслужил? — Я сделал тебе больно. Я... — голос сорвался. — Я убил тебя. Хёнджин смотрел на него. Молчал. Потом сел на край стола, рядом с бумагами. Близко. Очень близко. — Ты не убил меня, — сказал он. — Ты сказал... — Я сказал это в гневе. Феликс смотрел на него, не веря. В глазах защипало. — Но я... — Ты сделал больно, — перебил Хёнджин. — Да. Очень больно. Но я не умер. Я... — он замолчал, — ...я рисую. Феликс замер. — Что? — Я рисую, — повторил Хёнджин. — Сегодня. Впервые после... после всего. Феликс смотрел на него, и слёзы текли по лицу. Он не вытирал. Не мог. Он понял, что успел сильно привязаться к Хенджину. Что готов сделать всё, лишь бы не видеть разочарования в его глазах. Но... это невозможно. Он сделал непоправимое, мерзкое, подлое. Он заслужил страдать. — Правда? — прошептал он. — Ты не врёшь? — Я здесь, — сказал Хёнджин. — Разве я могу врать здесь? Феликс закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Слёзы текли сквозь пальцы. — Прости, — шептал он. — Прости меня. Я не хотел. Я не хотел. — Я знаю, — голос Хёнджина был тихим. — Я знаю. Ты не мог. Феликс поднял голову. Хотел сказать что-то ещё. Но Хёнджин смотрел на него, и в его глазах было что-то... не гнев. Не боль. Что-то другое. Тёплое. — Ты должен спать, — сказал Хёнджин. — Ты должен есть. Ты должен... — Я не могу, — перебил Феликс. — Я должен найти. Должен... — Ты должен жить, — голос Хёнджина стал твёрже. — Ты меня слышишь? Ты должен жить. Феликс смотрел на него, и мир вокруг начинал плыть. Бумаги расплывались, стены двигались, а Хёнджин... Хёнджин становился всё прозрачнее. — Не уходи, — прошептал Феликс. — Пожалуйста, не уходи. — Я всегда здесь, — сказал Хёнджин. — В твоей голове. В твоих снах. Я всегда... Он не договорил. Растворился в воздухе, оставив после себя только пустоту и тишину. Феликс сидел, глядя на то место, где только что был Хёнджин. Слёзы текли по лицу. Он вытер их рукавом. Посмотрел на бумаги. — Ты должен жить, — прошептал он. Он взял следующую страницу. Начал читать. Цифры. Таблицы. Но теперь он читал не потому, что должен. А потому, что Хёнджин сказал ему жить. Он прочитал страницу. Потом ещё одну. Потом посмотрел на поднос. — Ты должен есть, — сказал он себе голосом Хёнджина. Он встал. Ноги подкосились, он ухватился за стол, чтобы не упасть. Постоял. Сделал шаг. Ещё один. Голова кружилась. Подошёл к подносу. Взял бутерброд. Откусил. Еда была сухой, безвкусной. Он жевал, и каждое движение давалось с трудом. Но он жевал. Съел половину. Запил водой. Почувствовал, как в желудке что-то переворачивается. Слишком много после голода. Но он не выплюнул. Съел ещё. Потом вернулся к столу. Сел. Взял следующую папку. Открыл. Цифры. Таблицы. Он читал, и впервые за три дня не просто механически. Он искал. Не потому, что отец сказал. А потому, что хотел найти. Хотел сделать хоть что-то. Хоть что-то, что могло бы стать началом. **** Он не заметил, как прошло время. Час? Два? Бумаги сменяли друг друга, цифры сливались в одно целое. Он читал, вникал, искал. И почти поверил, что сможет. А потом поднял голову — и увидел его снова. Хёнджин стоял у окна. Спиной к нему. Так же, как в том сне. В том, первом, когда он сказал: «Не подходи». — Ты вернулся, — сказал Феликс. В голосе была надежда. Хёнджин повернулся. И всё изменилось. Его лицо было другим. Не тем, что приходило минуту назад. Не тем, что было в том сне. Оно было жёстким. Холодным. Глаза — пустыми. Такими же, как в день, когда Феликс выложил его рисунки. — Ты ешь? — спросил Хёнджин, глядя на надкусанный бутерброд. — Думаешь, это поможет? Феликс замер. — Что? — Думаешь, если поешь, если почитаешь, если найдёшь что-то в этих бумагах — это всё исправит? — Я... — Феликс не знал, что сказать. Голос застрял в горле. — Ты убил меня, — сказал Хёнджин. Голос был ровным, без эмоций. Это было страшнее, чем если бы он кричал. — Ты выложил мои рисунки. Мои. Личные. Ты открыл ящик, который я прятал всю жизнь. Ты показал всем то, что было только моим. — Я знаю, — голос Феликса дрогнул. — И ты думаешь, что бутерброд это исправит? Феликс сжал кулаки. Внутри всё сжалось. Вина накрыла с новой силой, стирая ту хрупкую надежду, что появилась минуту назад. — Я не думаю, — прошептал он. — Я просто... — Что? — Хёнджин шагнул ближе. — Просто что? Захотел есть? Захотел жить? А я? Я захотел жить, когда ты выложил мои рисунки? Я захотел есть, когда весь мир смеялся над тем, что было только моим? — Я не знал... — Не знал? — Хёнджин остановился в шаге от него. — А что ты знал? Ты знал, что я прячу их от всех. Ты знал, что это моё самое сокровенное. Ты знал, что я боюсь, что однажды открою ящик, а там будет пусто. Ты знал всё. И всё равно сделал. Феликс закрыл глаза. Слова били, и он не мог защититься. Потому что это была правда. Вся правда. — Ты даже не представляешь, что я чувствовал, — голос Хёнджина стал тише, но от этого только страшнее. — Когда увидел свои рисунки в интернете. Когда понял, что их видел весь мир. Когда мой отец... мой отец, который не знал, что я рисую, увидел их там. От тебя. — Прости, — выдохнул Феликс. — Прости. — Прости? — Хёнджин усмехнулся, криво, горько. — Ты думаешь, «прости» это исправит? — Я не могу ничего исправить, — голос Феликса сорвался. — Я знаю. Я ничего не могу. — Не можешь, — согласился Хёнджин. — И никогда не сможешь. Ты будешь жить с этим. Всегда. Феликс открыл глаза. Хёнджин стоял перед ним, и его лицо было таким жестоким, таким чужим, таким... правильным. Потому что это был настоящий Хёнджин. Тот, которого он предал. Тот, которого он уничтожил. — Я заслужил, — прошептал Феликс. — Я всё заслужил. — Заслужил, — кивнул Хёнджин. — И ты будешь помнить об этом. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда закроешь глаза. — Я буду помнить, — слёзы текли по лицу, но Феликс не вытирал. — Я всегда буду помнить. — Хорошо, — Хёнджин смотрел на него. — Помни. Он начал растворяться. — Подожди, — выдохнул Феликс. — Ты... ты же сказал... раньше... ты сказал, что я должен жить. Что я должен попробовать. Хёнджин замер. На секунду его лицо стало странным — удивлённым? растерянным? А потом он усмехнулся. — Я? — он покачал головой. — Я бы никогда такого не сказал. Ты совсем с ума сошёл, Феликс. Он исчез. Феликс остался сидеть, глядя на пустое окно. В голове гудело. Два Хёнджина. Один сказал: «Ты должен жить». Другой: «Ты всегда будешь помнить». Кто из них настоящий? Или настоящих нет? Или он просто сошёл с ума? — Кому верить? — прошептал он. — Кто из них настоящий? Ответа не было. Он посмотрел на бутерброд. Надкусанный. Хёнджин сказал, что это не поможет. Другой Хёнджин сказал, что он должен есть. Он не знал, кто прав. Не знал, что происходит. Не знал, реальны ли эти Хёнджины, или они — плод его больного сознания. — Может, я схожу с ума, — прошептал он. — Может, я уже сошёл. Он посмотрел на бумаги. Буквы на странице расплывались, складывались в пятна, потом снова становились буквами. Он потёр глаза. Не помогло. — Читай, — сказал он себе. — Читай, идиот. Хочешь ты того или нет. Он взял следующую страницу. Буквы плясали. Он напряг глаза, заставил их сфокусироваться. Прочитал одну строку. Перечитал. Не запомнил. — Ещё раз, — сказал он себе. — Читай ещё раз. Строка сложилась. Он перешёл к следующей. Потом к следующей. Страница за страницей. Медленно. Очень медленно. Буквы то расплывались, то снова становились чёткими. Он не знал, реально это или нет. Не знал, правильно ли он читает. Не знал, есть ли смысл в том, что он делает. Но он читал. Потому что если один из тех Хёнджинов был настоящим — он должен попробовать. А если оба были плодом его воображения... то попытка всё равно ничего не меняет. Он читал. Строка за строкой. Страница за страницей. И ждал. Не знал чего. Может, следующей галлюцинации. Может, просто конца. **** Дверь открылась без стука. Феликс не поднял головы. Он сидел над бумагами, вчитываясь в очередную страницу, и не понимал, сколько времени прошло. Буквы плясали. Он перечитал одну строку в седьмой раз. Слова не складывались. Перед глазами всё плыло. — Ты хоть понимаешь, который час? — голос отца прозвучал откуда-то издалека. Феликс поднял голову. Отец стоял в дверях, но лицо его расплывалось, будто Феликс смотрел на него сквозь воду. Он моргнул. Раз. Другой. Лицо собралось обратно. — Не знаю, — ответил он. Голос был хриплым, чужим. Отец шагнул в комнату и остановился. Феликс видел, как его взгляд скользит по столу — бумаги разбросаны, некоторые упали на пол. По подносу — бутерброд надкусан, чашка с водой наполовину пуста, еда засохла. По нему самому. — Ты в таком виде уже который день? — спросил отец. — Не помню. — Не помнишь? — отец подошёл ближе. Феликс почувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. — А что ты помнишь? Феликс открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент заметил движение у окна. Хёнджин стоял там. Спиной к нему. Так же, как в том сне. Феликс моргнул. Резко повернул голову к окну. Никого. — Что ты там высматриваешь? — голос отца был напряжённым. — Ничего, — выдохнул Феликс. — Мне показалось. Отец смотрел на него. Феликс чувствовал этот взгляд, но не мог встретиться с ним глазами. Боялся, что отец увидит. Увидит, что он сходит с ума. Что он видит то, чего нет. — Сколько ты уже осилил? — спросил отец, кивнув на стопки бумаг. — Треть, — голос дрогнул. — Треть за четыре дня, — отец покачал головой. — В таком темпе ты и за месяц не управишься. — Я буду быстрее, — Феликс сжал кулаки под столом. Ногти впились в ладони, в старые ранки. Боль отрезвила на секунду. — Быстрее? — отец посмотрел на него. — Посмотри на себя. Ты еле сидишь. Ты перечитываешь одно и то же по несколько раз, потому что уже не соображаешь. И ты ещё говоришь о скорости? Феликс хотел возразить. Хотел сказать, что справится, что сможет, что не подведёт. Но в этот момент Хёнджин снова появился. Теперь он стоял в углу комнаты. Смотрел на Феликса. Его лицо было спокойным, но глаза — пустыми. «Ты убил меня», — сказал Хёнджин. Беззвучно. Одними губами. Феликс закрыл глаза. Открыл. Хёнджин исчез. — Ты меня слышишь? — голос отца стал жёстче. — Да, — выдохнул Феликс. — Да, слышу. — Я сказал, что ты не справишься в таком состоянии. — Отец смотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего Феликс не мог разобрать. Беспокойство? — Ты вообще понимаешь, где находишься? — В своей комнате, — ответил Феликс. Но голос дрогнул, потому что он не был до конца уверен. Может, он всё ещё в том сне. Может, это галлюцинация. Может, отца здесь нет. Может это всё был больной сон? — В своей комнате, — повторил отец. — А что ты сейчас делал? Резко обернулся. Смотрел в пустоту. Кого ты там искал? — Никого, — слишком быстро ответил Феликс. Отец молчал. Феликс чувствовал его взгляд на себе, и внутри всё сжималось. Он знал, что отец всё видит. Видит, что он на грани. Видит, что он сходит с ума. Видит, что он... — Ты не спал, — сказал отец. Это был не вопрос. — Не было времени. — Времени нет, — согласился отец. — Но в таком состоянии ты не то что работать — сидеть ровно не можешь. Ты видел что-то, да? — спросил он вдруг. Феликс замер. — Что? — Ты смотрел в пустой угол, будто там кто-то стоял. — Голос отца был ровным, но в нём появилось что-то, чего Феликс никогда не слышал. — Ты видел что-то? Феликс молчал. Не мог сказать правду. Не мог сказать, что видит Хёнджина. Что сходит с ума. Что не понимает, где реальность, а где — его больное сознание. — Я просто устал, — выдохнул он. — Мне показалось. Отец смотрел на него долгим взглядом. Феликс не выдержал, опустил глаза. — Я дам тебе ещё два дня, — сказал отец. Феликс поднял голову. — Что? — Два дополнительных дня, — отец говорил спокойно, но в его голосе не было привычной деловой сухости. — Всего девять. Этого хватит, если ты возьмёшь себя в руки. — Я... — Но сначала ты поспишь, — перебил отец. — Не меньше шести часов. Это не обсуждается. Феликс смотрел на него, не веря своим ушам. Отец никогда не давал поблажек. Никогда. — Но... почему? — голос дрогнул. Отец помолчал. Посмотрел на него — на грязную рубашку, на спутанные волосы, на пустой взгляд. — Потому что я не хочу, чтобы ты угробил себя, — сказал он. — Ты уже на грани. Я вижу. Ты видишь то, чего нет. Ты не понимаешь, где находишься. Ещё немного — и ты сломаешься окончательно. — Я не сломаюсь, — выдавил Феликс. — Уже сломался, — тихо сказал отец. — Ты просто ещё не понял. Феликс хотел возразить. Хотел сказать, что справится. Но в этот момент Хёнджин снова появился. На этот раз — прямо за спиной отца. Стоял и смотрел на Феликса. «Ты никогда не сможешь это исправить», — сказал он. Феликс зажмурился. Сильно, до боли. Открыл глаза. Хёнджин исчез. — Что ты сейчас увидел? — спросил отец. Голос был тихим. — Ничего, — прошептал Феликс. — Не ври мне. Феликс молчал. Смотрел в стол, на бумаги, на цифры, которые плясали перед глазами. Не мог сказать правду. Не мог. — Я даю тебе два дня не из жалости, — сказал отец. — Я даю их, потому что хочу, чтобы ты пришёл в себя. Чтобы ты перестал видеть то, чего нет. Чтобы ты смог работать. Понял? — Понял, — выдохнул Феликс. — Тогда поспи, — отец развернулся к выходу. — Приведи себя в порядок. И чтобы завтра я видел перед собой человека, а не... — он не договорил. Он уже взялся за ручку двери, когда Феликс окликнул его: — Отец. Отец остановился, не оборачиваясь. — Я... спасибо, — голос Феликса дрогнул. — Я не подведу. Отец ничего не ответил. Вышел. Дверь закрылась. Феликс остался один. Сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Он посмотрел на угол, где только что стоял Хёнджин. Пусто. — Два дня, — прошептал он. — Два дополнительных дня. Он перевёл взгляд на окно. Пусто. — Ты должен жить, — сказал он себе голосом того Хёнджина. — Тот, первый. Который сказал правду. Он не знал, был ли тот Хёнджин настоящим. Но он решил верить. Потому что если не верить — не за что будет держаться. Он посмотрел на бумаги. Потом на кровать. Потом на свои руки — грязные, с засохшей кровью на ладонях. — Шесть часов, — сказал он себе. — Просто шесть часов. Он встал. Ноги подкосились, он ухватился за стол, чтобы не упасть. Постоял, пережидая, когда перестанет кружиться голова. Сделал шаг. Ещё один. Дошёл до кровати, упал на неё, даже не раздеваясь. Закрыл глаза. В голове всё ещё плясали цифры. Буквы. Таблицы. И между ними — лицо Хёнджина. То, которое говорило: «Ты должен жить». То, которое говорило: «Ты всегда будешь помнить». Они смешивались, расплывались, снова становились чёткими. — Спи, — сказал он себе. — Просто спи. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Он провалился в темноту, и там, наконец, стало тихо.