Там было теплее

      Тёмные волны бьются о днище громадного парома. Обри задумчиво стоит у борта и зябко подрагивает. Её блекло-розовые волосы залипательно вьются назад… Санни чует — без шапки ей холодно, но свою он предложить не решается… Да и она не возьмёт.       На палубе воет стылый ветер. Им терпимо, но вокруг никого — умные люди решительно попрятались под крышей размашистой рубки.       — Ну и развылось, да? Её голос замят, непонятен — хлещет в такт вою в его голове. Санни по-черепашьи горбится, пряча голову в воротник куртки, пытается выловить в тоне её настроение…       Ему почему-то так стрёмно. Они в крипово-удушливой какой-то похожести — хотят что-то друг другу сказать, но как подступится — не знают. Наверное, это и стрёмно? Молчать уже стрёмно…       Сердце долбит фантомом погони — тело инерцией взметает куда-то вперёд. В него раскалённо вварили как будто движение, но бежать теперь некуда. Живот мерзко сводит. От волнистой укачки тошнит.       Окна Нью-Йорка горят не привычными квадратами, а сплошной полосой жёлтой дымки. Свет рвётся из стеклянных клеток небоскрёбов на волю большого города и слегка красит чёрные волны, когда те вздымаются из водной глади дыханием реки. Небоскрёбы — та часть Нью-Йорка, к которой Санни всё никак не может привыкнуть. Они высоченные: спросонья и в полудрёме мерещится, что в них великаны живут. Они далёко: они всегда где-то там, а не здесь. Но когда к ним подходишь вплотную — вся высота исчезает… Видишь просто стеклянную клетку, в которой заточены обычные люди и вещи.       Небоскрёбы в Нью-Йорке горят ярче всего. Они марко влекут, растворяют, когда на них смотришь: сиянием, переливы которого желтят плывучие тёмные облака, почти что как волны. В них так много живого света и яркости, что хочется схватить гигантский молот и к чертям раздробить стеклянную клетку…       Так чего же ты ждёшь?       Обри вполоборота хмуро-расплыто таращится вдаль — лицо у неё отстранённо-замятое. Санни в нём расплываться всё равно тепло и уютно. Волосы её вьются на ветру опалённой копной… Розовый выцвел давно.       Вой погони пронизывает.       В нём бесконтрольно вихрится порыв — рука сама дёргается. Он замирает — чуть не хватает за волосы. Рвано одёргивается.       Что ты творишь?..       Он тихонько отворачивается, будто чуть не спалили за пакостью… Почему он опять в себя так уплыл? Сколько глючить-то можно? Он такое прошёл — почему теперь сложно ей просто сказать?..       Ветер хлещет в лицо. Руку в натяге знобит… Тянет провалится куда-то — хоть за паром сигануть. Нет же… Обри вряд ли заметила, что он чуть не скосплеил сцену из порно.       Лучше бы он косплеил порно.       В глаз бирюзовая шпилька острит. Санни вытекает из мыслей. Статуя свободы, залитая огнями, медленно дрейфует в поле зрения — тянет факел к бескрайне далёким звёздам…       Даже косплеить порно — это не так стрёмно, как обоюдно молчать. — Знаешь… — вдруг начинает Обри. — У меня, вроде как, не было повода пользоваться паромами… так что это для меня впервые. Хоть я и живу тут… типа, четыре года? Санни таращится в статую.       — Тут так… свежо. Ты же помнишь, да?       Он кивает. Он помнит… не знает, о чём она точно — но помнит он точно. Ветер напевом пронизывает.       Стрёмно… как стрёмно…       — Хотя нет. Это как-то… иначе. Хотя вроде вода — она ведь везде одинаковая. Везде воздух свежит, — она запинается. Смотрит вдаль, в литое сияние застеклённых темниц. — Я думаю… мне там было теплее.       Санни снова молчит.       Морской бриз, Бэзил с камерой, Обри с долькой арбуза. Выпящий Кел и воркующие Хиро с Мари… Тогда ему казалось, что они какие-то… такие… в общем какие-то фу-у. А теперь-то он сам вот такой. Вот умора…       Там… и правда теплее как-то было.       Тепло мыслей холодит мерной моросью. Он кивает ей заторможенно. Она видит, молчит. У неё на лице лживо-лёгкая улыбка, которая раззадоривает внутри колкую шпильку. Назойливое чувство неправильности.       Тишина лишь мешает — тянет мыслепоток в стократно протоптанный путь. Опять кажется — только голосом взмолотить выйдет клетку. Только голос способен прорваться, взвернуть их наружу — так правильно. Им же надо… так надо уже — третий день ведь молчат.       Мари неупокоенным духом витает над ними.       Статуя тычется в небо в погоне за яркой свободой.       Факел её никогда не горел.              

***

             Стрекочет майский вечер. Стол полон полупустыми тарелками, а от именинного торта остался последний кусок. Хиро в шутку гоняет Кела, потому что опять проиграл в карты, а Кел успешно удирает. Бэзил ненавязчиво подступается к ним с разных сторон, в этой гонке пытаясь выловить кадр в свою камеру.        Обри счастливо смеётся. Санни рядом с ней наблюдает с задумчивостью исследователя и пьёт лимонад.       — Как думаешь, у Хиро есть шансы? — спрашивает Обри.       Он долго не думает, и только отрицательно покачивает головой.       — Вот и мне так кажется… — Кел гогочет, по двору мельтишит. У Хиро нагнать не выходит, но он не сдаётся. Обри душненько фыркает. — Видимо, они надолго…       Они недолго вдвоём сидят молча и смотрят за щебутным представлением. Над головами звучит тихий зов.       — Пс-с.       Они ошпарено оборачиваются.       — Идём! — Мари улыбчиво их зазывает.       Санни встаёт: необычно решительно. Будто бы знает куда и зачем его зовут. Обри спрыгивает со стула, разминает сидячий застой.       — А куда? — с интересом спрашивает она. Мари лишь хихикает, они с Санни ведут её в обитель семейного дома, в котором чисто, солнечно и совсем не воняет болезнью…        Они проходят по холлу к кладовой комнате. В темноте органичных стеллажей Обри краем глаза замечает жёлтую раму — мост между большими колёсами. В углу притаённо жмётся к стене велосипед.       — Не уверена, что это то, чего именно ты хотела, но… — Мари улыбчиво указывает рукой. — Кажется, ты давно хотела лихачить, м-м?       Обри в неверии замирает. В ней что-то щёлкает — её ледяной волной ужаса окатывает. Она оглядывается то на Мари, то на Санни… Не чувствуют будто.       — Это же… дорого.       Мари улыбается только шире.       — Не волнуйся, — она немного стыдливо уводит глаза. — Нам его мама привезла из Германии. Кажется… ей его подарили на автоконцерне… по работе. Фольксваген, вроде?       Мари продолжает. И правда… она о подарке с оправданием рассказывает:       — Маме он не нужен. Она нам отдала, а у нас… у нас свои есть. Мы решили отдать тебе. Но! — она строго задирает палец, улыбается с честным видом. — Мы его у неё выкупили. Так что… это от нас!       Обри хочет ответить — уж хоть что-нибудь, но в колтуне мыслей давится. Как рыбина рот открывает да закрывает, а голоса — нет.       — Теперь ты будешь крутой девчонкой на велосипеде. Как тебе такое, а?       Мари делает небольшой шаг и треплет её макушку, как Хиро. И у Обри словно пломбу срывает — она налетает на почти сестру и хватается за неё что есть силы. Мари удивлённо медлит секундочку, на молчаливого Санни глядит…       Тепло обнимает в ответ.       — Что ж ты так, — говорит она. — Не стоит.       Тёплой рукой аккуратно поглаживает волосы Обри. Обри изо всех сил сдерживается от того чтоб не разрыдаться как мелюзга. Ей физически плохо… слишком, слишком уж… хорошо.       Так не может же быть!       — Ты… — хнычет горько она. — Ты… потратила…       — Брось! И вообще, это была идея Санни. По большей части… именно с его подработки мы собрали нужную сумму. Я только дополнила из своих накоплений, так что… благодари его.       Обри воротит голову прямо в тёплых объятиях и видит, как Санни неловко отворачивается от её взгляда. Он молчит. На его отрешённом лице вдруг очевидные нотки причастности.       — Не думай, что ему тяжело… Санни всегда любил помогать людям… и деньги. Помощничек наш корыстный.       Санни легонько смущается. Мари его подначивает:       — Ну же, скажи что нибудь, — говорит она брату. — Это легче, чем кажется!       Они с Мари переглядываются, находят друг в друге немое согласие. Не оставляют Санни шанса, и затягивают к себе в объятия. Обри хохочет — как же ж… тепло у них всё-таки. Как уютно и близко… свободно! Можно хлынуть наружу — и никто не прикрикнет. Она мякнет отвязно — так не хочется думать…       Мари треплет им обоим макушки…       Даже Санни улыбается широко. Ему кажется — что это как-то… придурошно, стрёмно, но она не смеётся над ним. Ещё бы: он представлял, предвкушал, как увидит счастливую Обри… Растерялся немного — совсем веь не ждал, что её настолько удивит обычный подарок. Что захнычет и так рассмеётся…       В нём что-то теплит ей в отдачу — что-то между гордостью за себя и радостью за другого… на грани. Хочется тоже выплеснуть это, чтоб выпорхнуло из грудной клетки на волю…       В кладовке темнеет.       — Что это у вас тут? — в идиллию вклинивается новый голос. Силуэт перегораживает коридорный свет жёлтой лампочки. — Групповые объятия?       Ребята синхронно оборачиваются в сторону дверного проёма. Отец семейства стоит, оперевшись на косяк. Он замечает Санни, и его немолодое лицо удивлённо хмурится.       — А ты почему не на занятиях?       Санни смотрит на папу и чувствует, как тёплая кровь стынет в жилах цементом. Ему всем нутром хочется ответить то, что придумал заранее, но тело вдруг — как застывшая статуя.       Статуя… какой статуе голос?       Обри разглядывает хмурое лицо и с каждым мгновением внутри густеет ощущение неправильности. Она чувствует, будто её рожей макнули во что-то вязко-закулисное. Будто она видит то, чего не должна. Отпор прозревает першучей шипучкой… оседает треклято — она тревожно мечется по лицам друзей.       Мари за Санни оправдывается:       — Сегодня день рождения Обри, — говорит она. — Мы решили взять выходной.       Отец озадаченно смотрит. Вздыхает устало.       — Мари. Если постоянно давать Санни поблажки, то какой из него мужчина вырастет?       Санни виновато смотрит на свои носки. Молчит… Обри молчит вместе с ним. Что-то заставляет Санни вжать голову в плечи, как черепаха вжимается в панцирь. Обри… знает подкоркой это гнилостное чувство.       Неужели оно и у них дома есть?..       — Мари. Если он хочет быть с тобой на равных, то ему придётся приложить вдвое больше усилий, чем тебе. Ты сама это знаешь. Тогда зачем потакаешь его лени?..       Мари нервно молчит — между отцом, Обри и Санни мечется. Ей… неправильно будто в груди. Боязно, что от таких сравнений Санни возненавидит её.       — Санни… старается, — говорит она с зыбкой уверенностью.       Обри вздрагивает. Из-под ног будто пол выбивает.       — Мари. Я вижу, что он старается. Но ему нужно стараться больше. В этом ведь дело…       Встаёт скупое молчание. Мари не перечит… будто это перечить неправильно. Обри с надеждой глядит ей в глаза, понять хочет — зачем своей зыбкостью Санни вгонять в панцирь глубже и глубже?.. Но отцу быстро надоедает быть в тишине, которую он сам и породил. Он неловко сдаётся, говорит уже мягче:       — Ладно, ребятки. Веселитесь сегодня. Но, всё-таки, Санни нельзя отставать. Пусть доработает потерянное время на неделе.       Мари лаконично кивает — согласна.       — Обязательно, пап.       Санни кивает придатком за ней. На папу глядит, и стыд волнисто его проедает… Сбежать хочется — чтоб всё побыстрее закончилось.       Отец недолго стоит на пороге, уходит, но скребущую тишину с собой не уносит. Мари улыбается стойко… Вновь разжечь их пытается:       — Ита-ак… — говорит она ярко, будто ничего и не произошло. — Пожалуй, мне бы проведать Хиро с Келом. А вы, ребят, не хотите прокатиться?       Обри отряхивается от колтуна дремучих мыслей. Жёлтый велосипед её дожидается… и Санни. Она смотрит на Санни в поддержке: грустняво-зажатого. Встормошить его хочется… освежить будто бы.       Она отвечает без всяких сомнений:       — Конечно! Санни?       Санни плавно отрывает глаза от пола, словно её голос подманивает… Кивает и нежится как-то… Обри ему улыбается. Его словно чем-то ошпаривает. Он вновь смотрит в пол.       Мари подозрительно хихикает.       — В таком случае… — тихо отступает к дверному проёму. — Веселитесь.       Она хитро подмигивает Обри напоследок.       И что это значит?..