Там было теплее

      Обри толкает дверь в адвокатскую комнату и окунается в настоявшийся аромат закупоренной гнильцы.       — О, это ты, симпатяжка розовая… — говорит обвиняемый.       Он впивается в неё жадно-неймущимся взглядом. Вонючей тушей отлипает от стола и ровно усаживается. Звенит цепью наручников.       — Скажи своему чертыле-начальнику: пусть сигарет принесёт. Или сама принеси… а то я совсем крышей поеду.       — Я не имею права носить вам сигареты, — строго отсекает Обри. Стоя, мерным хлопком об стол предъявляет ему документ. — Подпишите.       Обвиняемый берёт ручку, липкими губами стягивает колпачок. Сбоящей рукой черкает подпись, не вчитываясь.       — Вам только подписи и подписи… Клопы бесполезные…       Она наклоняется забрать бумаги. Он хватает её — ей в предплечье вгрызается. Его липкие пальцы трелят ломким накалом. Вздутые вены на отвороте ладони проколоты роем точек. Он дышит в неё сгнившей пастью, и её пронимает нахлёстом болезни.       — Ты… Ты-то хоть девочку мою проведала?       Обри прочь вырывается, морщится. В теле отдачей топорщится коль. Она руку отряхивает. Смахнуть с себя тянет… всё это.       — Нет, — она сдержанно цедит.       Он глядит исподлобья, её обвиняет:       — Что ж такое… Что ты, что чёрт твой ленивый. Одни деньги вам надо… Пусть, блядь, хоть кто-нибудь ей скажет, чтоб не боялась больше! — ухмыляется чернозубо. — Папаша мудиле рожу в хламину посёк, что в аду не узнают!              

***

             Мистер Чесс флегматично заходит в архив с кружкой чая, плюхается на стул рядом с ней. Мягко утягивает у неё документ, пробегает глазами. Возвращает лениво. Запрокидывает голову на спинку.       — Двадцать восесь ударов ножом…       Вслепую помешивает ложкой недобитки чая на донышке. Зачерпывает. Сливает. Вновь зачёрпывает… Звякает ложку в чашку. Трёт слипающиеся глаза. Жмурится от жёлтого архивного света. Тырит со стола случайный документ и накрывает им лицо.       — Господи, ну почему на госухе одни дрочилы и психопаты…       Обри не отвечает, выковыривая доки из очередной картонной бездны… Таких целая куча уже отбракована — они по столу расплескались веером серых папок и стопок бумаг, скреплённых ржавыми скобами…       А нужного — невесомая кучка у неё на коленях.       Какая тварь всё это сортировала?..       Ещё и начальник её, кажется, сюда припёрся, чтобы перевести дух от вечной бегучки, а не чтоб ей помочь.       Ну и чтоб методично накапать ей на мозги своим… чаем.       — Он поставил подписи?       Обри подпихивает ему справки. ходатайства, заявления, свидетельство о согласии на медосвидетельствование… Он выпрямляется, ловит упавшую с лица бумажку. Фиксирует штампы. Глядит на часы.       — Ладно, — неохотно встаёт. — Мне надо с нашим… Гераклом разобраться. Эдна уроет меня, если я не рожу досудебное к субботе… Ты ж меня подстрахуешь?       Обри устало кивает — куда она денется?..       Он благодарно похлопывает её по плечу. Уходит, бубня себе под нос.       — Это ж надо додуматься в метро дрочить… Метросексуал, блядь…       С каждой развороченной коробкой её всё мощнее вплющивает в тесный стул. Перед глазами гноится ухмылка… Она в жёлтую лампу таращится — выжечь гнилозубую рожу из глаз… И зачем это всё? Чтоб на неё мудро-надменно таращились, как будто в саму её душу.       Да что этот бомж вообще знает?..       В ушах пусто гудит. Она массирует пульсирующее виски. В пустоте ей мерещатся мерные всплески…       Кап.       Она встряхивается. Отбраковывает коробку. С колен перекладывает нарытые бумаги на стол. Изучает по-новой.       …мотив… С мотивом всё ясно давно. Только всё равно как-то мутно. Непонятно, как бы подать это всё…       Бедная девочка, господи. Что папаша, что мудак-воспитатель. Её всё из бумаг очевидно, вся картинка смыкается — и тошно от этого…       Почему раньше никто не хотел разбираться?..       Ей удивлённо присвистывают.       — Ну ты тут устроила раскопки…       Она, струной натянувшись, в проём оборачивается — не помнит имени этого прокурора, но помнит отчаянно зализанное озеро в лесу и приторно-озорные речёнки. Он подходит к ней, скрипит стулом Чесса по полу, и садится нарочито напротив неё. В давящей тишине улыбчиво смотрит…       Кап.       Обри вздёрнуто спрашивает:       — Что вы от меня хотите?       Он легко кренит голову.       — Раунд?       Обри хмурится. Он с ней говорит, будто она — ведущий адвокат… В общем-то, в этом кейсе это так и есть.       Хуже не будет… наверное?       — Валяй.       — Двадцать пять лет, — он сразу задирает ставки. — Убийство второй степени с особой жестокостью.       Она вооружается бумагами, будто картами в покере.       — Двенадцать лет. Непреднамеренное убийство. С правом на УДО через пять лет.       Разом вскрывается — пихает ему показания девочки, выписку о психическом состоянии обвиняемого, несколько сохранившихся жалоб в полицию. Он надевает очки на висюльках, ритуально встряхивает стопку листов. Бегло проглядывает, жмёт плечами.       — Всё это муть… болото. Письмам психа-бомжа никто и раньше поверил. А теперь он ещё и тридцать раз пыр…       — Двадцать восемь, — поправляет она.       Он цыкает.       — …двадцать восемь раз пырнул в рожу благополучного воспитателя.       — Этот благополучный воспитатель насиловал его дочь.       — Следов насилия на девочке обнаружено не было.       — Вам мало её показаний?       — Может, папаша подбил её?..       Внутри накипает раздражение.       — Вам не кажется, что жестоко обвинять бедную девочку во лжи?       — Угомонись. Я её не обвиняю. Но ты сама-то её… бредни читала?       Он двумя пальцами пощипывает документ, будто надоело ему сушить пальцы об мерзко-жухлую бумагу. В глаза бросаются слова:       …он шагал от лестницы до двери. Двадцать два шага… но по пятницам двадцать три, представляете? Он тихо открывал дверь, и знаете сколько было шагов до двери?.. Три. Мне тогда хотелось, чтоб мне тоже было три шага. Чтоб три шага до кровати — это же так быстро… Это можно всю столовую пройти за… э-э-э… я не знаю, за сколько, но точно не за сорок пять шагов!.. Кста-ати, пять было лампочек на люстре… Да-а… пять лампочек, но одна почему-то никогда не горела. Когда он наклонялся надо мной, тень падала на стену, и было шесть…       Он разворачивает документ к себе.       — Двадцать два шага? Три шага? Тут вообще пробел… Просрали страницу, бездельники… Шесть… чего? Шесть лампочек? Бананов? Шесть патронов в смит-энд-вэссоне? Шесть пожизненных очередному колумбайнеру?.. — он улыбается с раздражающей мудростью. — Подумай — вспомни себя мелкой. Считала ты шаги?..       — Меня не насиловали в детдоме, — огрызается Обри и инстинктивно приобнимает себя за плечи. — Может и считала бы, если бы…       Она замолкает. Окислённо глядит исподлобья на бесячего прокурора…       — Не верю, — голос першит награнённо. — Она не врёт!       Прокурор удивлённо откладывает лист. Отбивает глухой ритм от стол. Признаётся ей:       — Я тоже не верю. Такой бред не сочинишь. Девочка наша больная на голову… В этом и проблема.       — Проблема в насильнике, а не в девочке! Я не дам лишить её отца… Десять лет! Непреднамеренное убийство. УДО через пять лет. Точка.       — Не выйдёт, Обри.       — Выйдет. Мы проведём медосвидетельствование, докажем, что он — зависимый и был в состоянии аффекта. Повторно опросим дочь и докажем, что обвиняемый был спровоцирован. Состояние аффекта и провокация. Этого будет достаточно.       Прокурор расчёсывает залысину, прикидывает… Делает вид, что прикидывает. Флеш-рояль открывает — полицейский отчёт с фотографией.       Опять эта мерзкая каша… лица. Ей мудня не жалко, да только… Кровь стекает со рта — по шее, по тощим ключицам…       Кап.       Встряхивает.       — Двадцать восемь ударов ножом, — мрачно говорит прокурор. — Семнадцать лет. Без УДО. Скажи спасибо, что не настаиваю по году за каждый удар.       Она жмурит глаза, сглатывает набухший ком в горле.       — Ты… ты о дочке подумал?       — А ты? Правда хочешь, чтоб ей снова пришлось… всё это пережить? Из-за бомжа, который обречён передознуться где-то на помойке?..       Её всю топорщит взвопить — протест душит её отторжением, но едкой обидой рассеивается по телу… И правда. Он сдохнет — какой срок ни дай. У тех, кто жить хочет, не бывает таких рыхлых вен. Двенадцать, семнадцать. хоть все двадцать восемь: для него любой срок как пожизненный.       Прокурор поднимается. Встревает в рой стеллажей, резво нашаривает нужную папку. Говорит напоследок.       — Передай моё предложение. Или я сам передам, как Чесса найду. Уверен он согласится. А ты… не мешайся, хотя бы. Поверь мне — так всем будет лучше.