Там было теплее

      Обри наваливается на дверную ручку, а ручка мерзотно и липко подклинивает. Она рычит, до упора продавливает и врывается внутрь — от мира захлопывается. Ныряет в прокисше-облезлую пустошь их дома, по свободной тропинке шагает укаченно — вокруг воспалённые бутылки, окурки… шприцы.       Опять?!       — Мама! — голос горчит в горле накалом.       Из ряби экрана першит шипучка канала. Мать, не моргая, таращится в кашу помех. Обри встаёт у неё за диваном, дрожь тела вжимает кулак в разбитую биту… рукоятку бесславно с рукой тормошит. Не хватает как будто бы… веса.       — Зачем ты… зачем ты опять?!..       Мама молчит, и с каждой секундой сбежать порывает — куда-то обратно, где лето не душит прогнившим застоем. Где синее небо и свежие волны. Где солнечно…       Блядь, Санни…       Что же ты натворил?!       Она антибиотиком будто топорщится дому — в ней дух больницы обжился за день. Дом цапает взгляд — осколками, банками, бликом иглы с журнального столика…       Она ж на три дня всего перестала следить.       Почему опять дом набух этим чёртовым запахом?!       Её встряхивает, она рвано над мамой встаёт, о пыльный ковёр спотыкнувшись, собой заслоняет экран. По маминой жёлтой руке бегут вздутые вены…       Мама не видит её. Обри дрожит, изнутри сотрясает волнами. Капли глухо обрушиваются с текучего крана на раскалённые нервы…       Кап. Кап. Кап…       — Да скажи что-нибудь!       Мама инстинктом хмурится на её громкий голос, но не на слова. Лениво склоняется, выглядывает… Лицо тонет в бирюзовой ряби телевизора. Волна прибоя вытачивает тяжёлые морщины…       Искры. Стеклянный фейерверк стреляет осколками.                     

***

             Обри совком ведёт по асфальту, подметает осколки. Вокруг неё отсветами фар бликуют рабочие жилетки. В ремонтном перешейке давятся машины. Их шины слякотными лужами плещут за сито ограды.       Улица бесконечным коридором вытягивается — два ряда блочных домов, — и на горизонте спаивается в мазь бордового месива. Улица колкая: из неё всё торчит — гидранты, и столбы и помойки — ежиный какой-то квартал… Бесконечный… и бесконечно грязнющий. Она от уборки отрывается — скорее случайно глядит иногда, а вокруг всё как будто бы так же. Час, второй, третий…       Холодрыга её прожирает.       Тебя никто здесь не держит.       Она всё равно убирается.       — Эй, ты! — доносится восклик кураторши.       Обри устало смотрит на неё сверху вниз. Тётенька низкая, но у неё крупное лицо и взгляд статной командирши. Она, кажется, из тех людей, кто заставляет других работать добровольно.       — Тут достаточно людей. Помоги лучше на развязке.       Обри медлит. Опустошает совок в мусорный мешок из чёрного нагромождения. Новый берёт, с измученной решимостью плетётся по указателям. Улицы сменяются одна за одной сквозь однообразные повороты. Их коридоры всегда так мазятся в конце, что горизонта не видно. Каждая улица отвязно воспалена мусором.       Она опять поворачивает и натыкается на метро. На возвышенности гремит серый поезд, зажатый тюремной стеной из сетки и плотных проводов. Вагоны похожи на приплюснутые гробы: они вкатываются на мост, ржавые костыли которого перешагивают узкую автомобильную тропу, и скрываются в тумане бордовых оттенков.       Она ныряет в дорожный тоннель под мостом. Стены, извёртываясь, скрывают выезд. Поезд над головой глухо добивает свой марш и уносится. Ветер одиноко вьётся моросящей мелодией. Кожа под перчатками шелушится сухой чешуей — как будто единое целое с резиной.       В тоннеле цветасто-чумазые стены: по обе стороны — нечитаемые закорючки и члены. На земле картонки, отсыревшая бумага. Вскрытый кроссовок, который изнутри распирает пустая банка бобов, на дне которой — рваный презерватив.       Обри вертит ботинок в руках дольше, чем нужно.       Ну и химера…       После кроссовка она расправляется с ошмётками журналов, бумажными кофейными стаканчиками и парой рваных флисовых брюк. Она кроссовком подпинывает очередную коробку. На асфальт беззвучно падает шприц. Она замирает.       В уши плещет шипучка.       Она отторженно поднимается, машинально шагает на звук, проходит по завитушке подмостного тоннеля к блеклому, едва ощутимому свету: на выезде — очередной бордовый квадрат.       В глаза жилетка искристо бликует. На другой стороне тоннеля поцык всшипучивает краску на стену. Она ему крикнуть хочет, да только слова увязают…       За его сутуло-невзрачной спиной взгромождается жёлтый кот. Он словно из телика выскочил: морда мультяшно ширится кверху наступающей глыбой. На ней раскосые глаза и улыбка — одна незамысловатая чёрточка.       Передние лапы совсем не кошачьи: белые штыри плечевых костей заворачивают в суставах и расходятся двумя тонкими стержнями. После: сходятся вновь, и вытачиваются пятиконечниками кистей. По орбите костей водоворотами вьётся отбивная из мышц. С неё кровавый сок стекает по стене к грязному асфальту.       Верхняя половина… «Кота» обрывается пробелом пустоты — что-то за спиной поцыка прячется. Нижняя половина зеркально отражает верхнюю. «Кот» стоит на острых треугольниках ушей-лап. Между ней и рисунком — два ряда автомобильной тропы. Кот косоглазо таращится, но как будто в неё. Свербит затаённой издёвкой в черточке лыбы:       Ждёшь чего-то?       Она лоб потирает — и правда, чего она ждёт? Этот мусор безбрежный — разве простит её Бог за пару убранных ботинок-химер?.. Голову сдавливает — черепную эмаль наждачкой как будто скребут. Ей то в горло покалывает, то отдачей стреляет в загривок. К вискам будто приставили ножницы.       Байк проносится по дороге. Эхо глухо рикошетит о квадратные стены тоннеля. Поцык нервно вздрагивает и косится умчавшему водителю вслед.       Он её замечает.       На его голове шапка-кепка с висячими, словно грустно-собачьими, ушками. Шоколадный шарф вьётся по направлению сиплого воя. Пышные рукава куртки перетекают в пышные перчатки, явно большие ему по размеру…       Он её узнает. Глядит глубоко и заклинивше.       Её выворачивает.       — Что… ты делаешь? — она откупается голосом.       Он моргает несколько раз. Контакты ступора внутри него наконец размыкаются.       — Убираю… член, — Санни ей отвечает.       Его голос тихучий и сиплый, до сих пор не привык говорить… и объяснять. Она в немом вопросе клонит голову. До него доходит. Он от кота отступает, и пустота меж двумя половинками сцепливается пружинкой-попрыгунчиком.       Пружинку вандалит рваный контур непотребной фигуры…       Из груди истеричный клубок прорывается. Дышать вдруг легко и свободно. Новый поезд грохочет накатом в бетон, а она непотребно смеётся.              

***

             Кто-то гогочет с присвистом — обкатал всех в биллиарде. Орёт в бармена: ПИВО! За столом у окна студентка липнет к плешивому дядьке за пятьдесят. Запах вязко кислит перегаром, духами, спиртягой…       Обри дышит пряным паром какао, ожигает ладони о чашку на блюдце. Красноносый Санни ёрзает на соседнем барном стуле, тыркается ботинками в жердочку.       — Не ёрзай, — рефлекторно просит она.       Кто ж знал, что вокруг только бары?..       Санни сдержанно на неё оборачивается, но сразу отводит взгляд. Бильярдные заливаются гоготом — Обри от внезапности вздрагивает. Санни не слышит как будто. Не из-за бара ёрзает.       Хриплый блюз из динамика льётся — местечко из кинца в мир пролезло: только стесался налёт романтизма. Она ложечкой поддевает с какао настоявшуюся жирную плёнку. Отпивает немного… горячо.       Она ложкой водоворотик намешивает. Фокусом в нём увязает…       — Я б никогда не подумала, что ты станешь вандалом, как я.       Санни молчит, но едва заметно поджимает губу под шарфом. Обри его разглядывает, и немного неловко. Обиделся что ли?..       — Граффити не для вандалов, — говорит он внезапно.       Его голос першит глухим отзвуком в голове. Слышать его непривычно. Порывает как-то ещё его поддеть.       — Имеешь что-то против вандалов?       Санни отмалчивается. Она опять какао пробует — на сей раз не так горячо. Толкает ему чашку, аккуратно вдавив её в блюдечко…       И зачем им тут такие милые блюдечки?       Кто вообще в баре какао заказывает?       — Я… — бубнит она под нос. — Не ожидала увидеть тебя… так. Зачем ты здесь?       — Ты знаешь. Мама продала дом. Мы…       — Я не об этом, — перебивает она. — Почему ты… тут?       Он завороженно смотрит в какао.       — Я волонтёр от школы.       — От школы? Ты… всё ещё школьник?       Он кивает. Её снова смешинка щекочет, и она улыбается даже… Потом отворачивается. Санни смотрит в какао, но к нему не притрагивается.       — А ты? — говорит он внезапно, и смотрит ей в душу.       Зачем ты здесь, Обри?       Его раненый глаз стеклит неживым бликом.