И я прыгаю в надежде на секс...

      Все началось с гула. Гула крови в висках, гула нетерпеливых голосов в полумраке зала, гула собственного сердца, отбивающего нервный ритм где-то в горле. Муза стояла за кулисами, сжимая гриф своей гитары так, что кости пальцев белели. Темнота пахла пылью, старым деревом и сладковатым дымком от кальяна. Сегодня она на разогреве у «Пошлой Молли».       Сегодня имело значение только пространство, залитое светом софитов. Имела значение эта непроглядная тьма за сценой, в которой таились сотни дыханий. Она их не видела, но чувствовала. Тяжелое, ожидающее, слегка скептическое биополе толпы.       Концертный директор кивнул.       — Выходи. Тридцать минут. Не больше.       Она сделала шаг. И еще один. И свет софитов, ударил ей в лицо, смывая все мысли, все сомнения и всю грязь вроде подозрений насчет Ривена.       Первый удар медиатором по струне.       Звук взорвался: резкий, немного грязный и сырой. Он прошел от кончиков пальцев через предплечье прямо в солнечное сплетение, перехватив дыхание. В зале пронесся одобрительный гул.       Муза не произнесла ни слова приветствия. Она врезалась в первый рифф своей авторской песни — «Призрачный свет». Пальцы левой руки бежали по ладам с лихорадочной. Глубокий бас ее гитары заполнил собой всё — от пола, липкого от разлитого пива, до низкого потолка, увешанного клубами дыма. Ударные, запрограммированные на драм-машине, вступили на второй доле против которого билось ее собственное сердце.       Она закрыла глаза.       И тут начался настоящий кайф. Это было чистой энергией, циркулирующей по замкнутому кругу: гитара — тело — зал — обратно. Каждый сыгранный аккорд отдавался эхом в теле. Звук нарастал и она ловила эту волну, вставала на нее, позволяя ей нести себя.       Жара под софитами стала невыносимой, липкий пот заливал спину, стекал по вискам. И это было частью ритуала. Превращения. Музы. Музыки. В прекрасную силу под названием «рок».       Она открыла глаза, наклонилась к микрофону. И запела. Голос, в жизни мягкий и глубокий, со сцены обретал хриплые, металлические обертоны.

«Тени ползут по струнам тишины,

Выжигая следы из моей памяти…»

      Взгляд скользнул по залу. Темные силуэты уже качали головами в такт. Кто-то поднял руку с зажатым в кулаке пивным стаканом. Она видела, как свет софитов, пробиваясь сквозь дым, выхватывал отдельные лица: сосредоточенные, отключившиеся, отдавшиеся моменту.       И это было самым наркотическим. Эта связь. Мгновенная, животная, не требующая слов. Она бросала в толпу искру и толпа возвращала ей вспышку: взрыв криков, одобрительный рев, море рук, взметнувшихся вверх.       Тело двигалось само. Не заученные па, а спонтанные реакции на музыку. Рывок корпусом вперед на мощном аккорде. Резкое откидывание головы назад, когда голос взмывал вверх. Она пританцовывала на месте, отбивая ритм каблуком армейского ботинка об настил сцены. Тук-тук-тук-тук. В унисон драм-машине. В унисон зала.              Адреналин тек по венам жидким огнем. Обострял все до предела. Она чувствовала каждую шероховатость грифа под подушечками пальцев, каждое колебание воздуха от криков, каждый взгляд, прилипший к ней из темноты. Страх, сомнения, боль — все это сгорало дотла в топке этого немыслимого драйва. Оставалось только чистое сейчас. И музыка, которая была громче любых проблем и любой личной боли.       Она играла соло. Быстрое, виртуозное, полное ярости и тоски одновременно. Звук гитары превращался в крик, в вой, в мольбу. Она вкладывала в него всё: и нежность, которую некому было отдать, и злость, которую не смела выплеснуть в лицо, и ту самую, оглушительную, всепоглощающую жажду — быть услышанной. Не просто как фея. Не просто как девушка Ривена. А как МУЗА. Как голос.       Последний аккорд.       Она ударила по струнам со всей силы, резко заглушив их ладонью. Звук оборвался так же внезапно, как и родился. На смену оглушительному гулу пришла… тишина. На секунду. А потом зал взорвался.       Рев. Свист. Топот. Аплодисменты. Искренние и горячие.       Муза стояла, тяжело дыша, прижимая к себе теплый корпус гитары. Свет софитов резал глаза. На губах выступила соленая капля пота. Или слезы? Неважно. В ушах звенело от громкости, в мышцах дрожали, а внутри было чисто, светло и пусто. Она коротко, сдержанно кивнула в темноту, смахнула со лба мокрую прядь волос.       Кайф отступал, оставляя после себя сладкую, пронизывающую усталость и ослепительное, ни с чем не сравнимое чувство.       Она повернулась и, чуть пошатываясь от выброса адреналина, ушла в темноту кулис. Овации стихали, сменяясь гулким говором. Позади оставалась сияющая раскаленная сцена, пьяные взгляды и… Сторми?

***

      Тусклый свет гардеробной, пропахший дымом и дешевым пивом, выхватывал из полумрака стопку глянцевых флаеров и потрепанный чехол от гитары. Муза выдыхала, прислонившись лбом к прохладному металлу шкафчика. Адреналин еще гудел в жилах, пальцы ныли от струн, но внутри — пустота и приятная, тягучая усталость. Сыграла отлично. Даже слишком.       Дверь с скрипом распахнулась, впустив ударную волну басов и пьяных криков со стороны основного зала.       — О, смотрите-ка, кто у нас тут. Восходящая звезда!       Этот голос. Муза вздрогнула, не оборачиваясь. Она узнала его сразу.       — Сторми, — кивнула Муза в отражение в зеркале, продолжая складывать шнуры. — Иди уже бухай дальше.       Но ведьма уже вошла, заполняя собой тесное пространство. От нее несло джином. Она была вся в черном, с растрепанными фиолетовыми прядями, падавшими на наглые, блестящие глаза. Подкатилась вплотную, облокотившись о шкафчики рядом, перекрывая выход.       — Ну что, феечка, — протянула она, и ее дыхание, сладкое и горькое одновременно, коснулось щеки Музы. — Наигралась в рок-звезду для парочки десятков задротов? Мило. Слышала, как ты там старалась. Прямо сердце обливается.       Муза стиснула зубы. Не сейчас. Очень не хотелось сейчас.       — Отъебись. Я устала.       — Ой, устала! — Сторми фальшиво надула губки, сделав преувеличенно жалостливое лицо. — Бе-е-едняжка. А я вот не устала. Мне, понимаешь, скучно. И я подумала — а пойду-ка я, развлеку нашу скромную «открывашку». Ты ведь для этого и нужна, да? Развлекать публику, пока настоящие артисты не вышли.       Она потянулась и грубо щелкнула по струне на гитаре Музы, лежащей в открытом чехле. Резкий звук врезался в тишину.       — Не трогай, — голос Музы стал опасным.       — А что ты сделаешь? — Сторми наклонилась еще ближе, ее нос почти касался виска Музы. — Сыграешь мне грустную песенку про любовь? Я слышала, у вас, фей, это хорошо получается — ныть и красиво страдать, — она провела пальцем по плечу Музы, по грубой ткани куртки. — Только вся эта твоя… искренность. Она такая приторная. Настоящая жизнь, детка, — она ткнула себя пальцем в грудь, — она грязная, резкая и несправедливая. А ты вся в своем идеализме. На сцене, да. Но здесь-то? Здесь ты просто девочка, которая слишком много пытается.       Муза медленно повернулась к ней. Усталость куда-то испарилась.       — Знаешь, что действительно приторно, Сторми? — тихо спросила Муза. — Запах дешевого джина и оскорблений из уст той, кто так боится оказаться на вторых ролях даже среди сестер.       Сторми замерла, а ее ухмылка сползла с лица.       — Я не боюсь ничего, фея.       — Нет? — Муза сделала шаг вперед, заставляя Сторми инстинктивно отступить к стене. — Тогда почему ты здесь? Не на танцполе, не у бара, не на сцене, в конце концов? Почему ты приперлась сюда, ко мне? Может, потому что даже пьяной твоей убогой интуиции хватило, чтобы понять, что звезда здесь — я, и тут ты опять на вторых ролях, — Муза подняла свою гитару, мягко положила ее в чехол и щелкнула замком. Звук прозвучал как точка. — Ты жалкая. Тебе скучно. И пусто. И ты пытаешься заполнить эту дыру мной, потому что я сегодня что-то чувствовала, а ты — нет. И это твоя проблема. Не моя, — она взвалила чехол на плечо и посмотрела на Сторми сверху вниз. Та молчала, ее наглость сдулась, обнажив пьяную растерянность. — По этому, отъебись, — сказала Муза ровным, ледяным тоном.       Слова Музы повисли в воздухе. Мысль о Ривене, о его бесконечных, подлых, мелких изменах, горела в груди тлеющим углем. Он сейчас, наверное, тоже где-то…       Руку схватили. Резко, почти больно. Не успела среагировать, как ее грубо развернули и прижали спиной к холодным дверцам шкафчика. Звонкий стук гитарного грифа о металл пробился даже сквозь приглушенный гул из зала, где «Пошлая Молли» выдали особенно грязный, завораживающий проигрыш.       — Пр… — начало было Муза, но ее поцеловали. Грубо, влажно, с привкусом джина и мяты. Сторми. Она нападала, кусалась, вгрызалась, ее руки, сильные и цепкие, впились в бедра Музы, прижимая ее, не оставляя шанса оттолкнуть.       И Муза… замерла. А потом ответила. С такой же яростью. Яростью, которая копилась месяцами на Ривена, на его ложь, на его равнодушие. Ее пальцы вцепились в растрепанные фиолетовые волосы Сторми притягивая ближе.       Мысль промелькнула, ясная и освобождающая: «А почему бы и нет?»       Удовольствие накатывало. Било изнутри, как разряд магии, вышедшей из-под контроля. Оно было в острых ногтях, впивающихся в спину, в хриплом шепоте ругательств Сторми у самого уха, в полной потере контроля над собственным телом, которое лишь отзывалось, вздрагивало, требовало больше.       Рука Сторми бесцеремонно влезла под резинку трусов, не встречая никакого сопротивления.       — Тише, тише, — сипло прошептала Сторми, прижимаясь всем телом, вдавливая ее в шкафчики. Ее другое колено прочно втиснулось между ног Музы, создавая давление, от которого темнело в глазах.       Она сама, рыча что-то нечленораздельное, стала стаскивать с Сторми кожаную куртку, потом — черный обтягивающий топ. Тот подался с неприличным звуком рвущейся ткани. Их тела, обнаженные по пояс, прилипли друг к другу — горячие, липкие от пота, пахнущие парфюмом, табаком, алкоголем и возбуждением. Муза прикусила ключицу Сторми, оставив красный след. Та в ответ громко выругалась и схватила ее за волосы, оттянув голову назад, обнажив горло.       Дыхание сперло. Гул басов из зала слился с гулом в ушах, превратившись в сплошной, пульсирующий фон. Рука Сторми под резинкой трусов была наглой, требовательной. Муза выгнулась, впиваясь ногтями в голые, влажные от пота плечи ведьмы, оставляя багровые полосы.       — Да, вот так, — прошипела Сторми прямо в ее губы, и ее пальцы, ловкие и резкие, нашли то, что искали.       Муза не спорила. Она не могла. Волна накрыла с головой, смывая последние обрывки мыслей. Оставалось только: острый спазм где-то внизу живота, грубые прикосновения, хриплое дыхание в ухо и едкий запах их смешавшихся духов, пота и секса.       Она ответила тем же. Ее собственная рука рванулась вниз, к пряжке на ремне Сторми. Металл со звоном отскочил, джинсы, сидевшие на бедрах ведьмы, легко поддались. Муза вдавила ладонь в горячую, упругую плоть живота, затем ниже, скользнув под кружевной край черных трусиков. Сторми резко вскрикнула, не в силах сдержаться, и ее бедра сами потянулись навстречу.       Они сползли на пол, на грубый, липкий от чего-то линолеум. Чехол с гитарой с грохотом упал рядом. Муза оказалась сверху, пригвоздив Сторми к полу своим весом. Она смотрела в ее расширенные зрачки, в которых плясали отражения тусклого света лампочки. И поцеловала ее снова. Глубоко, грязно, отнимая воздух, отбирая контроль. Ее пальцы двигались внутри Сторми с той же яростью, с какой она только что рвала струны на сцене. Ритмично, безжалостно, в такт оглушительному басу, доносившемуся сквозь стену.       Сторми выла, закусив губу, ее ноги обвились вокруг бедер Музы, ноги вдавились в поясницу, притягивая, требуя больше. Ее руки метались, цепляясь за спину Музы, за ее волосы, царапая кожу.       Муза чувствовала, как нарастает что-то в ней самой. Давление, жар, невыносимое напряжение. Оно копилось с самого утра, с того момента, как она нашла в телефоне Ривена очередную подозрительную переписку. Копилось во время выхода на сцену, во время пения, во время этого грязного, пьяного поцелуя. И вот сейчас, глядя в искаженное наслаждением лицо Сторми, слушая ее прерывистые, хриплые стоны, она позволила этому прорваться.       Ее собственное тело затряслось в немом крике. Спазм прокатился волнами, выжигая изнутри весь гнев, всю обиду, всю боль. Она упала грудью на грудь Сторми, зарылась лицом в ее шею, чувствуя, как бьется дикий пульс под тонкой кожей.       Сторми кончила следом, сдавленно выкрикнув что-то нечленораздельное, ее тело выгнулось в дугу, а затем обмякло, тяжелое и влажное.       Тишина. Вернее, не тишина, а все тот же далекий, приглушенный грохот музыки «Молли» и их собственное тяжелое, свистящее дыхание. Запах секса висел в воздухе густым, сладковато-горьким облаком.       Муза медленно поднялась, опираясь на дрожащие руки. Она не смотрела на Сторми. Собрала с поля свой топ, надела его, не обращая внимания на то, что он вывернут наизнанку. Потом куртку. Действовала на автомате.       Сторми лежала на спине, растрепанная, полуголая, с сияющими глазами. На ее губах блуждала странная, не то победоносная, не то потерянная улыбка.       — Ну что, феечка… — начала она хрипло, но Муза перебила.       — Заткнись. — Голос у Музы был плоским, безжизненным. — Ни слова.       Она встала, подняла гитару, поправила сумку. Ее ноги все еще дрожали, между бедер было мокро и липко.       Не оглядываясь, она толкнула дверь и вышла в темный, пропахший пивом и сигаретами коридор, оставив Сторми лежать на холодном полу в луже разлитого алкоголя.