Сердце стучит в ритме Фуяо

Идея Ли Юня восполнить библиотеку портретом Хань Юаня, бесспорно, была благородной. Никто не ожидал такого уровня внимания от второго брата, чьи глаза всегда смотрели в сторону древних артефактов и экзотической живности. Но очень скоро, по тем жалким попыткам, что он совершил, стало понятно, что это был всего лишь очередной способ отлынивания от важных дел. Ли Юнь очень умело притворялся умным занятым человеком, при чём это был единственный навык, который у него стабильно развивался. Вскоре ни для кого на горе Фу Яо не было секретом, как сильно был оскорблён Хань Юань тем портретом, что с трепетом вручил ему старший брат. Ведь на мгновение он действительно обрадовался, что и для его лица нашлось место на бумаге, и, возможно, хотя бы будущие поколения будут смотреть на него без презрения, а со страхом и уважением. Но его мимолётные мечты тут же разбились о суровую реальность, где на листке бумаги было изображено нечто, лишь отдалённо напоминающее человеческую фигуру. Если Ли Юнь всю жизнь рисовал только жаб, ему не стоило вдруг менять свой репертуар. Второй брат вернулся на гору грязный и запыхавшийся, будто всю дорогу от Южных Окраин его гнали палкой и били ею по ногам. Это было даже смешно, ведь и на самой горе его частенько гоняли, будто он не имел никакого веса для остальных братьев. Но, конечно же, это было не так. Стоило ему вернуться, как его встретил младший брат и подал ему холодной воды. Чэн Цянь наблюдал за этой акцией памяти ветеранам с этапа ее зарождения, поэтому ему было интересно узнать, как всё прошло. –Вот так младшие братья отвечают на доброту! А ведь мы с ним были так близки! – У Ли Юня не было сил сделать ещё хоть шаг, но в лёгких было достаточно воздуха, чтобы активно возмущаться на случившееся. – Я больше ни в жизни не возьму в руки кисть! –Раз уж взялись написать его портрет, стоит закончить это дело, он наш брат, – справедливо заметил Чэн Цянь, в уме прикидывая, кто бы ещё мог этим заняться. Для младшего поколения Хань Юань значил не так много, как для них; Ли Юнь свою попытку уже исчерпал, а для Янь Чжэнмина портрет Хань Юаня будет не таким уж весомым поводом испачкать бумагу. Лужа... Чэн Цянь сомневался, что она согласится. И только он сам был человеком, который смотрел на Хань Юаня чаще остальных и только через раз с отвращением. Тем временем Ли Юнь ответил на его слова собственными размышлениями: –А кто ещё его напишет? Госпожа Янь за сто лет не справилась с одним портретом, а Лужа превратит черного дракона в радужного фазана за два штриха. Остаётся только один вариант. Чэн Цянь и сам в этом расследовании вышел на себя, потому пожал плечами и уже через пол часа сидел перед белым листом бумаги. Ему вдруг подумалось, что Янь Чжэнмину ни в коем случае нельзя было знать, чем он сейчас занят, но ему повезло, что, став главой клана, тот хотя бы иногда был чем-нибудь да занят. Чэн Цянь взял в руки кисть. Не то что бы он умел рисовать, но кисть в руке держал уверенно, и во всяком случае был хорош в каллиграфии. Вспоминая образ Хань Юаня, врезавшийся в его память, он опустил кисть на бумагу и принялся выводить тонкие и толстые линии. В детстве Янь Чжэнмин в одно мгновение окрестил Хань Юаня гадким утёнком, и долгое время он таковым и оставался. Затем превращения в прекрасного лебедя не произошло, но зато он оброс чешуёй и обернулся черным драконом. Его детские глупые черты стали глубокими, измученными и печальными. Он выглядел старше своих лет, иногда на его подбородке появлялась щетина, но при этом он приобрёл некоторую привлекательность. По крайней мере язык Чэн Цяня не повернулся бы назвать его уродом. Разбавленной с водой тушью он нанёс глубокие тени на впалых щеках и глазах, а потом густой чернотой изобразил рваные как потрёпаные крылья ворона волосы. Портрет может и не был самым удачным, но личность на нём была узнаваемой. Внизу Чэн Цянь оставил подпись личности, изображённой на портрете. Отнести его Хань Юаню на суд он решил лично. Уже на следующий день Чэн Цянь отправился на Южные Окраины. Он никого не предупреждал, что отлучится, поэтому не привёл с собой прицем малознакомой детворы. Им не обязательно лишний раз контактировать с тёмными заклинателями. Хань Юань не ждал гостей, но почувствовал Чэн Цяня заранее, и больше не шевелился, покорно его встречая. Каждый визит старшего младшего брата ощущался как подачка, которую он готов с трепетом принимать, даже если это будет удар ногой или ушат помоев на голову. Что бы ни пришло в голову Чэн Цяня, голова Хань Юаня была опущена вниз, будто бы в ожидании, пока в груди теплилась запретная радость. Хань Юань сильно остепенился, когда понял, что его не ненавидят. И всё-таки рассчитывать на любовь он не смел. Чэн Цянь спрыгнул со своего меча и спрятал его обратно в ножны. Он хмурым взглядом осмотрел округу и тяжело вздохнул, наконец подойдя к брату. –С каждым разом ты выглядишь всё более серым. В следующий меня встретит каменная статуя? – Чэн Цянь говорил спокойно, без упрёка. При большом желании в его голосе можно было услышать даже обеспокоенность, но Хань Юань самолично себя оглушил, чтобы этого не слышать. –Это значит, что я всегда тебя встречу, – ответил Хань Юань, подняв на него взгляд. Он сидел в медитативной позе, лицо поражало своим спокойствием. –Однажды и мы тебя встретим,– пусть Чэн Цянь и улыбнулся, его слова не звучали обнадёживающе ни для кого из них. Он достал из-за пазухи бумажный свёрток и молча протянул его Хань Юаню. Даже если ему не понравится, он, скорее всего, об этом не сообщит, и всё-таки Чэн Цянь смотрел на него выжидающе. А Хань Юань многого и не ждал. Он принял свёрток и поспешно его раскрыл. И тут же замер. Перед ним не было шедевра мирового искусства, но в шедеврах он и не разбирался. С желтоватого листа на него смотрел собственный портрет, написанный Чэн Цянем. Это был его личный шедевр. Разве он мог мечтать о большем? Даже  уже полученное вызывало у него неверие. Его пальцы слегка подрагивали, а глаза смотрели сквозь листок бумаги, ведь, мокрые, больше не разбирали изображения на нём. –Это ты нарисовал? –Хань Юань говорил, чтобы говорить, а потом менее внятно добавил: – твои способности всегда были выдающимися. Я правда должен буду его вернуть для библиотеки?... Чэн Цянь действительно писал портрет в первую очередь для пополнения библиотеки, но теперь, глядя на лицо Хань Юаня, не мог произнести это вслух. Скрежетнув зубами, он ответил: –Он так важен для тебя? Тогда ты сам поместишь его в библиотеку, когда вернёшься, я не собираюсь рисовать ещё один портрет. –А портреты остальных? –... Старшему брату пора нанимать профессионального художника ради твоих прихотей. Обойдёшься и этим. –Спасибо. Всё время нахождения здесь, а затем и по возвращении на гору, Чэн Цяня не покидало странное чувство. Это была не обычная тоска, с которой он был хорошо знаком, но что-то близкое к ней. Его сердце щемило ещё и от несправедливости. Не только сам мир и их судьба были несправедливы, но и сам Хань Юань был ужасно несправедлив к самому себе. Стоило Чэн Цяню начать говорить о его возвращении, и взгляд брата становился пустым, а улыбка снисходительной, будто он выслушивал фантазии маленького ребенка и глупо с ними соглашался, лишь бы не обидеть. Неужели всё, чем он готов довольствоваться, это его собственный портрет? Даже у Янь Чжэнмина было больше стыда!